Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 53)
Зигрид металась по библиотеке, распаляемая собственными мыслями, так как к связке ревности, ненависти, зависти и презрения присоединилось еще кое-что, пятое: фанатизм – мрачный попутчик, ужаснейший из демонов, обладающий сверхъестественной силой, который заботится о том, чтобы провести свою жертву через трупы и преступления туда, откуда родом он сам, – в сумасшедший дом. С этого момента Зигрид ощутила невероятный подъем. До того укусы совести еще держали ее демонов в узде, но теперь речь шла о том, чтобы освободить любимого мужчину от недостойного союза, теперь фанатизм оправдывал все, все, все. Но что теперь должно произойти, об этом следовало еще поразмыслить. Пойти к Хохвальду и разъяснить ему недостойность, аморальность его брака с заклейменной – все равно что проповедовать глухому. Это ей было ясно. Слепой не откроет глаз, не захочет видеть. И если б сейчас она все же подошла, бросилась к его ногам и взмолилась, – он счел бы ее сумасшедшей, ведь он заколдован. А вот разорвать эти узы одним движением руки…
Однако Зигрид своевременно напомнила себе, что подобные героические деяния судом могут быть истолкованы совершенно превратно. Кто знает, не совершила ли и Мария Равенсберг своим выстрелом подвиг? Подвиг, который ей потом пришлось искупить на плахе! Наверняка так и случилось, она же Эрленштайн! Печать бесчестья наложил на нее лишь палач. А вот если бы ей удалось сохранить все в тайне, тогда…
Да, в наши дни такое деяние должно оставаться сокровенным, мир больше не в состоянии принять подобную высоту самоотречения… Сокровенным. А каинов знак? Несет ли его уже само деяние по себе или только публичное искупление? Нет, не так – палач накладывает его или сам поступок? Это зависит как раз от того, по каким мотивам все произошло. О, ее, Зигрид, мотивы – великие и возвышенные. Освободить возлюбленного, Марселя Хохвальда, от дочери преступницы, спасти его душу от этого брака – это определенно нечто великое! И если она истребует самого освобожденного, чтобы скрасить ему жизнь, в качестве платы для себя за избавление – разве это непомерно высокая цена?
Покуда Зигрид в библиотеке стояла напротив князя, слова которого еще сильнее запутывали ее и пробуждали в ней настрой, грозивший задушить все иные чувства, все воспоминания о прекрасных, далеких и безмятежных годах детства и юности, Ирис по всему замку разыскивала сестру, так как почта доставила приготовленный для Зигрид подарок, и Ирис как дитя радовалась возможности вручить его: в ценную сдвоенную рамку были заключены миниатюрные портреты графа и графини фон Эрленштайн, искусно выполненные большим художником по хорошим фотографиям ушедших в мир иной.
Со своим тщательно упакованным сокровищем в руке Ирис спрашивала у всех, не видели ли они Зигрид, и в коридоре наверху ей наконец сказали, что графиня входила в библиотеку. Одна из дверей сразу за этим коридором вела на огибавшую библиотеку галерею, которая обеспечивала доступ к книжным полкам наверху. Этим входом пользовались редко, но Ирис решила, что так будет короче, отодвинула портьеру, обычно прикрывавшую вход, и вышла на галерею – вниз, во внутреннее пространство библиотеки вела винтовая лестница. Еще на пороге она услышала голоса своего супруга и сестры, и ей пришла в голову идея маленького представления: она задумала явиться перед ними средь бела дня в образе домашнего призрака. Ирис, предвкушая невинную проделку, поспешила в свою комнату, набросила на голову большую черную вуаль, почти полностью скрывшую ее белую одежду, и тут ей, производившей небольшую метаморфозу с собой, на глаза попалась ночная лампа – маленький художественный предмет из почерневшего серебра со вставками рубинового стекла, в которой по ночам зажигалась очень короткая и массивная восковая свеча. Естественно, этот прозаический предмет призван был исполнить роль таинственного «красного огонька Хохвальда». Смеясь, Ирис затеплила свечу и теперь полностью экипированным безумным духом поспешила обратно на галерею, прикрывая свет рукой. Сперва она осторожно склонилась над балюстрадой и посмотрела вниз, немного усомнившись в своей затее, так как ей показалось, что голос супруга звучит чересчур серьезно и настойчиво, почти как заклинание. Ирис, конечно, и в голову не пришло подслушивать, наоборот – в случае, если слова станут разборчивы, она хотела тотчас издать призрачный призыв, или, если муж действительно так серьезен, как ей показалось, тихо и незаметно удалиться. Внезапно она услышала, как князь, хотя и понизив голос, отчетливо произнес: «Так дай мне руку и поклянись, что будешь оберегать Ирис!»
Юная княгиня испуганно отступила, но прежде, чем скользнуть к двери, услышала, что ее супруг покинул библиотеку. Теперь не было опасности невольно что-то подслушать, и она ненадолго остановилась с лихорадочным сердцебиением. От чего же Марсель хотел ее уберечь? И почему Зигрид должна приносить ему клятву? Ирис знала, что ее супруг относится к священным обетам отнюдь не легкомысленно. Его слово всегда было на вес золота, оставалось незыблемым, как каменная скала, но если Марсель потребовал торжественной клятвы от кого-то, то и к этому он тоже отнесется как к делу высокой важности и будет ожидать той же нерушимости обязательств. Мысль об этом тотчас прогнала промелькнувшую было идею расспросить Зигрид. Ирис сначала порозовела от негодования на саму себя за готовность ради удовлетворения собственного, вполне естественного любопытства ввести в искушение сестру, вместо того чтобы задать вопрос мужу, а потом она и вовсе устыдилась этого любопытства. Ибо Ирис обладала той неподдельной и прекрасной гордостью, которая не терпит ни малейшего пятна на душе и стремится уничтожить даже тень его с помощью силы воли и самообладания.
Вернувшись к балюстраде галереи, она увидела, что Зигрид внизу хаотично вышагивает по библиотеке, что-то бормоча и жестикулируя.
«Помогу ей успокоиться, – подумала Ирис сочувственно. – Может, ее позабавит мое появление в виде призрака».
И она вновь подняла свою лампу, спрятала под мышку оставленный на галерее пакет с миниатюрами и начала спускаться по винтовой лестнице, совершенно не стараясь сделать это беззвучно, ибо Зигрид должна была насторожиться и оттого не испугаться. Но Зигрид ничего не слышала, ибо душа ее находилась в плену черных мыслей, которые все туже и туже стягивали свой круг, и ее глаза ничего вокруг не видели. Некоторое время Ирис постояла у подножия лестницы, наблюдая за метаниями сестры, совершенно уверенная, что та ее уже заметила, – Зигрид со странно горящим взором не раз проходила мимо.
– Да прекрати, – сказала наконец Ирис со смехом, – я все же
Зигрид при звуке этого голоса окаменела, стоя прямо перед Ирис: на затененное черной вуалью лицо отбрасывал красный отсвет дрожащий огонек ночной лампы. Сначала она смотрела на миловидное привидение пустыми, лишенными выражения глазами, потом издала крик – такой безумный, такой пронзительный, такой отчаянный, что он эхом отозвался в помещении.
– Назад! Прочь! Убирайся… Каинов знак! – И, потеряв сознание, Зигрид тяжело рухнула на пол.
Ирис была смертельно напугана, настолько, что стояла как вкопанная, не в силах сдвинуться с места, от первого парализующего ужаса. Но князь Хохвальд, находившийся по соседству в своем кабинете, услышал эти вопли и немедленно бросился на помощь.
– Господи, что здесь произошло? – спросил он, склоняясь над Зигрид.
Ирис сбросила свою маскировку и в двух словах рассказала ему, что случилось. Пока они вдвоем старались поднять Зигрид, та уже пришла в себя. Взгляд на Ирис заставил ее вздрогнуть, она снова закрыла глаза и откинулась на руку князя, мертвенно бледная. И только после применения некоторых тонизирующих средств Зигрид оправилась настолько, что удалось довести ее до собственной комнаты, – там она осталась приходить в себя, весьма резко отказавшись от любых услуг со стороны Ирис, которую это огорчило, однако она не обиделась.
– Бедняжка, нервы так ужасно тебя подводят, – проговорила она с любовью, сердечно. – И как же сильно я провинилась – так тебя напугала! Однако теперь я оставлю тебя одну, и к тому же с подарком, который мы с Марселем для тебя приготовили… Один взгляд на любимые лица поддержит тебя лучше, чем все другое.
И с этими словами она поставила к постели Зигрид маленький столик, а на него – миниатюры в изумительных резных флорентийских позолоченных рамах. Увидев эти поразительно живые лица, Зигрид разразилась потоком слез – и тут Ирис тихо выскользнула из комнаты, ибо с таким глубоко растревоженным сердцем человеку лучше побыть одному, чтобы снова обрести покой, внешний и внутренний.
Медленно и задумчиво юная княгиня проделала долгий обратный путь из так называемого гостевого крыла замка до кабинета своего супруга. Он сидел у письменного стола, но, когда Ирис вошла, с улыбкой протянул ей навстречу руку и одарил любящим взглядом. Она придвинула табурет поближе к его стулу, села и прижалась светлой головкой к его руке.
– Почему моя птичка так печально опустила крылья? – спросил князь Хохвальд после паузы.