Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 51)
Ратайчак сделал задумчивое лицо.
– Клозе, Клозе… – повторил он. – И правда, милостивый государь! Был один такой негодяй, обворовал его сиятельство, был разжалован. Не знаю, куда потом делся.
– Да, вероятно, тот самый Клозе, – кивнул Спини. – Значит, пропащий человек. Так я и думал. Он, между прочим, был не вполне трезв и непрерывно бормотал какую-то чушь о большом ящике: мол, он знает, что в том ящике, и потому князю придется оказать ему помощь, ну и так далее.
На чеканном бронзово-коричневом лице Ратайчака не дрогнул ни один мускул, и честные голубые глаза не выражали ничего, кроме недоумения.
– Милостивый государь, не судите строго, знавал я людей, которые сумели исправиться и стать хорошими. Но такие никогда не бывали лжецами и трусами. Клозе же врал и в придачу трусил. Тут уж ничего хорошего не выйдет…
– Вот и я не поверил, – заявил Спини, который убедился, что тут он ничего не узнает. – Благодарю вас.
Итак, значит, либо вся история выдумана, что, учитывая репутацию Клозе, кажется весьма вероятным, либо Ратайчак не в курсе, что тот ящик содержал. А может, он все-таки знал и просто умел держать язык за зубами. Как проникнуть сквозь эту тьму? Хоть бы один-единственный луч света, чтобы таким образом заполучить Зигрид, – больше Спини ничего не желал. Но кто прольет этот свет?
Остальное общество не имело никакого представления о поисках и умолчаниях этой пары, но совершенно невозможно было не заметить густой фимиам, который Фуксия без удержу воскуряла в честь Ганса аус дем Винкеля. Один лишь Борис не видел этого идолопоклонства, а потому и другим приходилось старательно ничего не замечать, тем более что подвергшийся осаде певец вел себя с достойным восхищения тактом, и ничто в его поведении не оскорбляло дом и не давало его хозяину повода испытать недовольство гостем. Певец в благодарность за оказанное ему гостеприимство без жеманства и претензий с готовностью демонстрировал лучшее из своего репертуара, и когда он сидел у рояля, сам себе аккомпанируя, и исполнял отрывки из опер и песни Вагнера, а также превосходные песни Листа, не приходилось сомневаться, что Фуксия окажется сидящей в экстазе прямо напротив и потом одарит его цветами, которые она сама носила: это подношение Ганс аус дем Винкель принимал с улыбкой, обращая в шутку, и тем самым сохранял безобидность этих знаков внимания, по крайней мере с его стороны. Фуксия же из своего идолопоклонства никакого секрета не делала и однажды утром принесла в свою комнату огромную корзину, полную ветвей лавра. Из них она сплела венок и украсила его бантом из собственного пояса – широкой белой атласной лентой с тяжелой золотой вышивкой.
– Господи, что это такое? – удивленно спросил вошедший Борис.
– Ты не узнаешь лавр, тебе неведомо его значение? – ответила Фуксия вопросом на вопрос.
– Само собой, узнаю, – ответил Борис небрежно, – как я могу не узнать лавровый лист? Приправа для соуса в рагу, для сельди в маринаде. Но предварительно листья нужно как следует высушить.
Фуксия бросила на мужа уничижительный взгляд и продолжила плести венок. Через некоторое время она торжественно произнесла:
– Борис, теперь я знаю, что такое любовь. Мне ведома отныне великая страсть.
– Куда уж… Не, ну что ты говоришь, – ответил Борис ошеломленно и поспешил удалиться с плотно набитым портсигаром и свежим «Фигаро» в курительную комнату.
Там на любые вопросы он отвечал: «У Фуксии сегодня несварение желудка».
Спустя несколько часов Фуксия увенчала певца, только что исполнившего песню Штольцинга из «Нюрнбергских мейстерзингеров»[193], лавровым венком, причем ленту она скрепила бриллиантовой пряжкой – ценным украшением, внутри которого имелась капсула с ее портретом.
Ганс аус дем Винкель принял венок весело и непринужденно.
– Вы оказали мне великую честь, княгиня, избрав именно меня, чтобы поднести этот дар Мастеру, – с этими словами он возложил венок на превосходный мраморный бюст Вагнера, стоявший на почетном месте в музыкальном салоне.
– Браво! – не удержавшись, произнес Хохвальд, поскольку Фуксию (это с ухмылочкой сформулировал для себя профессор Глаухау) «с величайшей деликатностью поставили на место».
В тот же день у Зигрид появилась возможность реализовать часть зреющих в ее голове планов. Она пошла отнести в библиотеку книгу и застала там князя Хохвальда, который развернул перед собой на большом столе в центре комнаты огромный пергаментный свиток с генеалогическим древом своей семьи, с искусно нарисованными гербами, и вносил туда уточнение в соответствии с документом, обнаруженным профессором Глаухау в архиве.
– Входи же, – сказал он дружелюбно, когда Зигрид остановилась в дверях. – Ты мне не помешаешь. Напротив, буду тебе очень признателен, если ты придержишь этот упрямый угол, который все время норовит свернуться.
– Буду рада услужить, – порозовев от удовольствия, ответила Зигрид, подойдя ближе и положив руки на лист.
Пока князь аккуратно вносил свои краткие заметки тонким пером и тушью, Зигрид читала лежащую перед ней часть генеалогического древа, которое касалось основной княжеской ветви. Внизу совсем последним значился Марсель, его семья, однако в щите, стоящем рядом с именем Ирис, пока отсутствовал герб и на шлеме не было клейнода[194].
– Все, кажется, готово, – сказал Хохвальд недолгое время спустя, отставляя перо и чернильницу. – Этими краткими заметками в родословную внесена важная поправка, для которой нашлось документальное подтверждение, – его отыскал в хаосе этого архива наш прекрасный профессор.
– Обладает ли такая родословная ценностью документа? – спросила Зигрид, все еще удерживая пергамент и не отрывая от него глаз.
– Если, как эта, она подтверждается и другими источниками, то, конечно, обладает, – ответил князь Хохвальд.
– Так что преднамеренная подмена имени, например, может расцениваться как подделка документа? – продолжила Зигрид.
– Это все же зависит от обстоятельств. Но в принципе – да, несомненно.
Тогда Зигрид указала на место, где изысканным округлым почерком было написано: «Женился 1 мая 1889 на
– Если это столь ценно в твоих собственных глазах, разве не постыдно вносить в достойную гордости родословную такую большую ложь?
Князь резко повернулся и мгновение смотрел на свою невестку, не отрываясь.
– Ты выражаешься весьма резко, – произнес он затем очень сдержанно. – Что здесь показалось тебе ложью? Ирис – Эрленштайн.
Зигрид кивнула, не опустив глаз.
– Тебе, несомненно, известны ее права на это имя, – ответила она медленно и еще тише, чем прежде. – Я также имела в виду не их. Однако имя моей матери, указанное здесь, произвело на меня тягостное впечатление.
– Отчего же? Изволь объясниться! – коротко потребовал князь.
Тут Зигрид, побледнев, отступила на пару шагов.
– Великий боже, что я говорю! – воскликнула она с ужасом, который был не совсем притворным, а в большей степени вполне искренним. – Марсель, если ты и вправду не знаешь, не имеешь представления, что Ирис…
Она запнулась – не так легко оказалось это произнести.
– Что Ирис не сестра тебе? – договорил за нее Хохвальд очень спокойно. – Успокойся, ты не сказала ничего, что не было бы давно мне известно. Тем не менее эта запись не является ложной, ибо в моем распоряжении находится высочайше утвержденное свидетельство об удочерении, подписанное твоими родителями.
Зигрид молчала, как оглушенная. Так, значит, то, что сообщил ей Спини, правда. Но кто же тогда Ирис? Она снова подошла ближе и протянула князю свою холодную руку.
– Я так рада, что не проговорилась, не предала, – проговорила она с подчеркнутой сердечностью.
– И как только ты могла подумать, что твой отец оставит меня в неведении? – ответил Хохвальд сдержанно.
– Прости, – попросила она, краснея, – я просто не думала об этом.
Хохвальд быстрым примирительным жестом пожал протянутую ему узкую руку и начал свертывать родословную.
– Твой отец, так же как перед тем и твоя мать старались не допустить, чтобы ты узнала, что Ирис не твоя сестра, – добавил он. – Когда и через кого ты об этом узнала?
Зигрид склонила голову.
– Не хочу никого винить, – произнесла она кротко. – Знаю, вот и все. И, – добавила она, с трудом улыбнувшись, – я поражена силой твоей любви, возвысившейся над тем, что в ином случае старые благородные семейства сочли бы пятном на своем гербе.
Хохвальд, который, естественно, счел, что Зигрид известны все обстоятельства, слегка улыбнулся.
– Мир безумен, более того, он настолько жесток, что виноватые часто побивают камнями ни в чем не повинных. Я бы не причислял тебя, Зигрид, к этим душам, лишенным сердца и способности размышлять.
– О Марсель, как ты мог подумать…
– Твои родители хорошо знали предубеждения мира и сделали все, чтобы защитить от его ядовитого дыхания юную, едва лишь начавшуюся жизнь, – продолжил Хохвальд печально. – Это было благодеянием любви, и стоит в анналах рода человеческого особняком. Дай бог, чтоб ничей злой язык не уничтожил их труды.
– Так Ирис ничего не знает?