Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 50)
Зигрид села на каменную скамью в тени дуба и задумалась. Прежде всего следовало разорвать недостойную связь со Спини: надо ему указать, что рассказы конюха-авантюриста в Риме – всего лишь способ выманить деньги, и ничего более. Она едва не расхохоталась, когда поняла, что влюбленный кавалер в первой же доверительной беседе выдал ей все, что она надеялась выведать у него (правда, в совсем иной форме) медленно, с течением времени. Теперь она во всеоружии, но нужно было еще вернуть себе свободу. Все другое – месть, разрушительные замыслы – осталось позади, навсегда.
И с этим Зигрид медленно пошла обратно в замок. Свернув в одну из узких буковых аллей, она едва не столкнулась с двигавшейся навстречу парочкой – как ей показалось, Фуксией и Борисом. Зигрид была не в настроении болтать и стремительно шагнула за защитную стену кустарника, чтобы пропустить этих двоих. Оказалось, что вовсе не Борис сопровождает жену на раннем утреннем – невозможная для него вещь! – променаде, а Ганс аус дем Винкель, знаменитейший из всех Тристанов, Зигфридов, Парцифалей, Тангейзеров и Лоэнгринов. Американка, которая, как и очаровательная Юм-Юм в «Микадо», обычно не страдала «diffidence or shyness»[189], с робостью, несвойственной ее «smartness»[190] и «fastness»[191], заглядывала в опасно красивые глаза певца, который со своей беззаботной, невероятно привлекательной улыбкой и с нескрываемым восхищением любовался ее пикантным личиком. Фуксия остановилась прямо перед укрытием Зигрид и заговорила с присущей ей энергией:
– Большая страсть! Что это? Кажется, ее присвоили себе художники и поэты, или же это вообще ложь, выдумка, которую передают из уст в уста?!
– Нет, княгиня, это великая правда, – последовал ответ. – Она действительно преображает вещи, которые иначе вызывали бы отвращение.
– Ах! Значит, вы думали об этом!
– Как же иначе! Представлять эту великую страсть человечно и артистично – это же моя профессия.
– О, поэтому…
– Истинный художник прежде всего обязан верить в свою работу, княгиня! Отмеренный мне дар я использую не для того, чтобы добыть себе хлеб насущный, – мной движет призвание и убежденность.
– Как чудесно, – сказала Фуксия наивно. – Я полагала, что мое призвание – получить высокий титул. Но никогда не верила в особую его ценность.
– В том-то все и дело, княгиня! А вот я верю в эту «великую страсть», которую вы отрицаете душой и телом…
– Значит, вы с ней знакомы?
– В теории да! Но и на практике, кажется, тоже, с тех пор как кончик одного красного зонтика уперся мне в грудь: «Погибни, чудовище, от наших рук!»
– Ах, вы насмешник!
– Шутка и правда – родня, княгиня…
– Нонсенс!
С этим они и тронулись дальше. Когда парочка скрылась за поворотом аллеи, Зигрид собралась продолжить свой путь, однако уже приближались двое других, встреча с которыми не входила в ее намерения: князь Хохвальд со своей женой – и Зигрид, сердце которой мгновенно как будто промерзло, отступила за защитную стену листвы.
Хохвальд правой рукой обнимал нежную эльфийку Ирис и шагал по аллее по-настоящему счастливый, не подозревая, что из зарослей с выражением, какое более уместно для голодного волка, подстерегающего добычу, за ними наблюдают два холодных голубых глаза. О чем супруги говорили, Зигрид из-за расстояния разобрать не могла, но это легко угадывалось по сияющему взгляду, который Ирис подняла на сильного мужчину; князя так чудесно омолодило счастье: с его красивого лица совершенно исчезло выражение легкой меланхолии, и к нему в полной мере вернулось все очарование его солнечной натуры, далекой от всякой недоверчивости, – благородной натуры, не подверженной злу и потому и в других его не искавшей. И вот он чуть нагнулся и поцеловал милые уста, улыбнувшиеся ему навстречу, и провел рукой, словно благословляя, по волнистым льняным волосам, нежно взирая на очаровательную головку у его груди. Теперь они за оживленным разговором подходили все ближе и ближе, и затаившаяся лазутчица начала улавливать слова.
– Но вчера Зигрид была все же намного любезнее, Марсель, – донесся до нее голос Ирис.
– Это ты на нее повлияла, любимая, – прозвучали ласковые слова, в ответ на которые светловолосая фея ответила взглядом неотразимых эрленшайновских глаз.
– O, раньше, при маминой жизни, Зигрид всегда была такой милой и хорошей, – говорила прелестная заступница о той, что сидела в засаде. – Она ничего так и не сказала о том, что настолько изменило ее, а я не хочу допытываться. Наверное, когда-то расскажет, не правда ли? И мне хотелось бы, чтобы Зигрид, как и я, нашла свое счастье. Но, боюсь, она образ без пощады[192].
– Ну, надеюсь, отыщется еще правильный Пигмалион, который оживит эту Галатею и возродит все утраченное, – ответил князь Хохвальд с улыбкой. – Пока же ей стоит равняться на твой пример.
–
– Нашел все, что могу любить и люблю, моя дорогая. Это же самая простая и естественная причина.
– Точно как у меня! – воскликнула Ирис с таким восторгом, будто только что совершила великое открытие.
Больше Зигрид не слушала. Сказанного хватило, чтобы прогнать морфиумное опьянение самообмана и пробудить в ее душе демонов, чтобы они, все разом, с диким издевательским хохотом явились, вонзили ей в сердце острые когти и растравили ядом открытые, свежие раны. Добрый ангел Зигрид в этот час, плача, спрятал свое лицо и уступил силе, перекрывшей для него дорогу к этому юному и потерянному сердцу…
В течение нескольких следующих дней жизнь в Хохвальде протекала весело и насыщенно. Великолепная погода способствовала проведению пикников и прогулкам по земле и воде, во время которых маленький профессор (если только он не восседал в экипаже или не стоял на своих двоих) ездил верхом на муле, нрав которого, правда, оказался скорее коровьим… Впрочем, это никак не сказывалось на скорости – девизом профессора было «поспешай не торопясь». За несколько дней составить полное представление о сокровищах Хохвальда на суше и на море никому не удалось бы, к тому же в угодьях поместья находилось вдоволь благородных оленей и иной дичи, так что охотничьи вылазки превращались в нескончаемый источник удовольствия. Профессор Глаухау, правда, предпочитал другую дичь: он с все возрастающим интересом обшаривал богатый архив замка, в котором обнаружил некоторые важные исторические документы, и испросил права эти сокровища опубликовать. Часто такого рода изыскания предпринимал и Спини. Зигрид избегала его в большей степени, чем он считал оправданным. Осторожность в общении перед другими следовало соблюдать, однако имелась же возможность «случайных» встреч в парке, да и в библиотеке устроить их тоже не составило бы труда. Во всем этом Зигрид казалась кавалеру слишком осмотрительной, и те мимолетные слова, которыми он с ней время от времени обменивался, звучали не особенно сердечно. Мнительность Спини еще не пробудилась, он еще не заподозрил злых уловок, но отказ графини понимать полунамеки и вполне невинные знаки часто настолько его расстраивал, что он охотнее всего отступился бы и уехал, но слепая страсть удерживала его на месте. Попутно он преследовал и другие цели. Кавалер выяснил, что камердинер князя Хохвальда – тот самый, что служил ему еще юношей, более двадцати лет назад, и, значит, тот самый, о котором говорил бывший конюх. Спини правильно оценивал дело: он понимал, что от многолетнего верного слуги запросто ничего не выведаешь, но также ему было известно, что у любого человека имеются свои слабости, особенно если он не получил достаточного воспитания, чтобы скрывать и обуздывать их. Камердинер Ратайчак питал пристрастие к хорошим сигарам. Спини нередко видел его курящим – в свободное время слуга частенько посиживал у своего мансардного окна и мастерил из ящиков из-под сигар рамки, коробки и даже мебель. Окна комнаты итальянца выходили прямо на мансарду камердинера в выступающем вперед флигеле замка, и это дало ему повод завести с Ратайчаком разговор о его занятиях. Тот по просьбе Спини принес некоторые свои поделки, а Спини в благодарность предложил на выбор несколько своих лучших сигар, при одном взгляде на которые глаза Ратайчака загорелись.
– Любите покурить? – с улыбкой поинтересовался маркиз.
– Да, милостивый государь, очень люблю, – ответил камердинер почтительно и весело со своим польским выговором, который время так и не смогло смягчить. – Я не пью, ни в чем не нуждаюсь, не женат, но курить – да, мне очень нравится покурить славный табачок.
– Что ж, – проговорил Спини благожелательно, – это я понимаю. И вы вполне можете позволить себе эту роскошь. Вы давно уже служите у князя?
– Двадцать два года, милостивый государь!
– Какой серьезный срок! И никогда не испытывали желания сменить место? – поинтересовался Спини.
– Нет, – ответил Ратайчак с полной уверенностью, и его незамедлительный отклик прозвучал, вне всяких сомнений, радостно.
– Что ж, князь, конечно, ценит такого верного слугу, – сказал Спини, на что Ратайчак вновь просиял радостью. – Кстати, – добавил он, когда камердинер со своими поделками собрался уходить, – может, вы припомните, служил ли когда-то у князя кто-нибудь по имени Клозе? В Риме мне пытался навязаться один безработный конюх и бахвалился, что юношей служил у самого князя Хохвальда, в бытность того еще в лейб-гвардейском полку. Сам князь вряд ли его припомнит, думаю, скорее, это вам под силу.