Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 49)
– Странно, да, – процедила она после паузы, вставая на ноги.
Спини же остался сидеть, некоторое время он молча размышлял. Потом сказал:
– Меня настораживает в этом деле, что конюх не использовал свою тайну против князя. Он не дал мне удовлетворительного ответа на этот счет, что заставляет меня сомневаться и насчет услышанного. Такого рода сведения не продают за десять лир первому встречному, готовому слушать. Правда, этот персонаж выглядел голодным и потрепанным, в ту пору он служил на конюшне в Риме, но хозяин уволил его за дурное поведение; мне он пояснил, что боится, что князю, такому большому господину, все сойдет с рук. Это, конечно, говорит само за себя. Однако мы все же должны сперва выяснить, что это за дело вообще, чтобы не совершать напрасных попыток, которые нам же скорее повредят, нежели помогут. Прежде всего надо бы разузнать, насколько податлив камердинер князя.
– А потом? – спросила Зигрид, тяжело дыша, все с тем же, что и прежде, застывшим взглядом.
– Потом? – Спини пожал плечами. – Не нужно на это смотреть с таким ужасом, моя прекрасная Зигрид! Ни заговора против князя, ни шантажа, никаких прочих вещей из романов я не замышляю. Хочу лишь вас одну, и князю не лишить меня этой прекрасной тонкой руки. – (Зигрид с содроганием спрятала ладонь в складках платья.) – Он не устоит, если узнает, что его честь в моих руках.
– А если все же устоит?
– Навряд ли, – быстро ответил Спини. – А даже если и так – нам и не нужно его благословение!
– Нет? – спросила Зигрид насмешливо. – К чему же тогда весь шум?
Спини поднялся и отломил с ближайшего куста себе в петлицу еще и веточку спиреи.
– Это очень приятно – знать, что чье-то существование у тебя в руках, – проговорил он. – Князь Хохвальд обладает средством повредить мне, у него есть яд, который может убить меня в глазах общества; однако сознание, что я владею противоядием, возвращает мне уверенность и удовольствие беззаботной жизни. Я отныне уже не никто, так что прежде всего должен защитить свое общественное положение и мою жену. Больше ничего не хочу – совершенно не в моих интересах удалить из общества князя, моего будущего свояка. У меня вообще нет задатков романного интригана.
Теперь Зигрид подошла к нему ближе.
– Вы когда-нибудь любили? – спросила она хрипло.
– И это вы спрашиваете меня, вы? – ответил он удивленно. – Я ухаживал за вами три года, без колебаний, – это не любовь? Более того – вы мне отказали, и неважно, по каким причинам, – они мне известны, я видел их насквозь, однако моя преданная любовь все же обратила ко мне ваше сердце, и…
– А теперь – вы когда-нибудь
– Да! – подтвердил он уверенно. – Однажды. Вас! Тогда, во Флоренции, в церкви Бадиа…
– Глупец!.. – прошипела она так тихо, что он не расслышал, и повернулась, чтобы уйти.
Спини, однако, удержал ее и заключил прекрасную стройную фигуру в объятья.
– Можете ли вы поставить мне в вину, что я тогда вас ненавидел? – спросил он. – Да будет это похоронено – Петруччо получил свою кошечку[186] и укротил живущего в ней демона. Добром, а когда необходимо и строгостью, Зигрид. И все будут завидовать маркизу Спини из-за его прекрасной жены-блондинки…
С подламывающимися коленями и больной головой Зигрид поспешила назад. «Не думала, что будет так тяжело» – эта мысль все время к ней возвращалась, мысль о помолвке с мужчиной, которого она боялась, чью помощь она надеялась купить, пообещав свою руку, и при этом имела твердое намерение от него ускользнуть, когда нужда в нем отпадет. Выйти замуж за такого человека! Да лучше сразу в омут с головой! Чего она вообще от него хотела бы? Ее буквально трясло от ужаса при воспоминании о том, что он обнимал ее, целовал – ее, гордую, высокомерную, холодную Зигрид Эрленштайн, до сих пор державшую всех своих кавалеров на расстоянии: они решались лишь поклоняться ей издалека, чтобы в конце концов обратиться к другим, более дружелюбным звездам. Только один не отступился – Спини!
Содрогнувшись, Зигрид вытерла платком бледное лицо, как будто ей требовалось срочно стереть с него нечто ужасное. В ее голове настойчиво возникал вопрос: «Любовь унижает?», и она содрогнулась, когда собственное сердце ответило ей: «Любовь – нет, любовь возвышает, унижает ненависть». Ненависть – да, это была она. Но в этот час отвращение к себе самой победило ненависть измученного и неподготовленного сердца Зигрид. Не этого она хотела, нет, этого – нет! Она хотела заключить со Спини своего рода entente cordial[187], чтобы он – наиловчайший, перелаявший всех собак – помог ей отыскать способ вытеснить Ирис с ее места рядом с супругом, и с этой целью готова была поманить его смутной надеждой на брак, и, разумеется, никак не собираясь эти его ожидания оправдывать. И теперь она пала столь низко, что ради безумной цели стала невестой мужчины, который, по мнению князя Хохвальда, недостоин и глаз на нее поднять… К тому же какой прок отстранять Ирис? Церковь, к которой она принадлежит, не знает освобождения от брачных уз, и только если бы Ирис умерла…
Голова Зигрид закружилась, в дикой пляске завертелись вокруг нее деревья парка, изумрудно-зеленые газоны, цветочные клумбы, так что она рухнула на колени и, повалившись вперед, ударилась головой о ствол медного бука[188]. Причиненная этим боль привела ее в себя, она робко подняла взгляд и дрожащими руками вцепилась в ствол…
Над ней в свежем воздухе летнего утра шелестели темно-красные листья бука, присоединяясь к единому таинственно-радостному шуму других деревьев, в который вплетались и песни птиц – те, казалось, соревновались, воспевая лето и золотое солнце, заполонившее все вокруг блаженством и светом.
Но Зигрид не видела этого Божьего света, не слышала щебетания птиц, и только тихий шорох деревьев странным образом сопровождал ужасную мысль: «Если б Ирис умерла…»
До сих пор она об этом не думала, нет. Как это вообще пришло ей в голову? Фу, как безобразно, как жутко думать об этом! Разве ее не учили, что убийцей делают не только дело, но и помыслы? Правда, ей не пришло в голову, что болезненное желание разрушить счастье сестры, которому она завидовала, тоже нарушает заповедь «Не убий». Но желать Ирис, сестре, смерти… О! «…если бы Ирис умерла…»
Да, если бы! Тогда бы всем мучениям пришел конец. Тогда Зигрид взяла бы на себя маленького Зигфрида, проводила бы с ним дни и ночи, ее преданность ребенку тронула бы Марселя, восхитила бы его… В конце концов он полюбил бы ее так, как никогда не любил Ирис, и она заняла бы место рядом с ним, которое та – с ее-то неясным происхождением, темным именем – только позорила…
К тому же Ирис вовсе не сестра ей. Наполовину в лучшем случае – сорняк, из жалости привитый к старому благородному дереву, незваный гость с эрленштайновскими глазами. Так что ей за дело до Ирис? Важное открытие Спини убрало любые сомнения, и если б Ирис умерла… Но отчего бы Ирис – такой юной, полной жизненных сил, здоровой душой и телом – вдруг умереть? Никаких идей на этот счет! Конечно, несчастные случаи происходят, человеческая жизнь зависит от множества случайностей, и часто при чтении газет Зигрид изумляло, каким образом и в каком обличье к людям приходит смерть. Значит, и Ирис не застрахована от бедствий, но, с другой стороны, точно так же она могла дожить и до глубокой старости. Нет, думать о подобной случайности не возбраняется, но рассчитывать на нее всерьез не приходится… И мысль об этом не заставила Зигрид упасть на колени в ужасе и отчаянии. Человеческая жизнь в руках Божиих, и, если часами размышлять о том, что в этом мире все
После нескольких минут полного оцепенения она вскочила, щеки ее горели.
– Фу, какая гадость! – воскликнула она с содроганием, будто пытаясь скинуть с себя, подобно рваному одеянию, злые мысли. – Отвратительно и недостойно. Я все же Эрленштайн!
И Зигрид действительно удалось одолеть эти свои мысли, отчего на сердце у нее стало легче – легче, чем когда-либо в течение этих месяцев. Тяжело вздохнув, она осмотрелась вокруг и, казалось, только сейчас заметила, как прекрасно здесь, среди высоких шепчущих деревьев, в этой атмосфере, полной запахов леса и цветущих роз. Оттуда, где она стояла, через мягкий, как бархат, газон открывался великолепный вид на террасу замка и украшенный многими башенками, эркерами, острыми крышами его фасад, который напоминал прекраснейшие архитектурные памятники времен Франциска I. Замок, с его медной, покрытой патиной крышей, сиявшей изумрудным блеском в лучах утреннего солнца, увитый высоко взобравшимися вьющимися розами, казался сказочным. И все же эта картина зависти в сердце Зигрид не пробуждала. Юная графиня не была корыстолюбивой и не настолько жаждала поместий и богатств, чтобы их недостаток мог пробудить в ней неблагородные чувства; сердце ее принадлежало самому владельцу этого гордого и древнего аристократического гнезда, а не его сокровищам. Развернувшаяся панорама радовала натренированный на прекрасное взгляд Зигрид – без свойственного Ирис восторга и воодушевления, но с приятным ощущением спокойного, почти неосознаваемого удовольствия. После того героического «фу» по отношению к себе самой на нее внезапно снизошел покой, и она соблазнилась предположением, что преодолела и оставила позади искушение злобной мыслью, а с нею и все, что совсем недавно ее угнетало. Это подарило Зигрид благотворное ощущение умиротворения и безмятежности – затишья перед бурей. Драгоценная свежесть утра, казалось, остудила наконец ее возбужденные нервы, и она не задумывалась, успокаивающий ли это, целительный источник или оглушающий, отупляющий морфий.