Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 48)

– И к тому же он муж моей сестры. Нельзя недооценивать родственные узы.

– А вы уверены, что эти узы правомерны?

– Правомерны? Как прикажете вас понимать?

– Лишь в том смысле, разумеется, сестра ли вам в действительности княгиня Ирис, – проговорил Спини медленно и настороженно.

– Но вам же известно, что мы близнецы, Фуксия Кризопрас так и предпочитает меня именовать «miss Twin»[184], – воскликнула Зигрид удивленно.

Спини пожал плечами и странно улыбнулся.

– Неужто эта семейная тайна так хорошо охранялась, что в нее не посвящены даже члены семьи? – спросил он испытующе.

– Даю вам слово! Что еще я должна знать, кроме того, что Ирис и я – сестры-близнецы?! – воскликнула Зигрид с таким искренним удивлением, что Спини ей поверил.

– Ну что ж, значит, я случайно выведал великую тайну, – сказал он, невольно понизив голос. – Очень жаль, что я заговорил об этом, ибо, если вам ничего не рассказали, наверняка на то были причины.

– Но вы все же заговорили и теперь должны закончить, – воскликнула мертвенно-бледная Зигрид. – Что вам известно? Хотите лишить меня покоя своими намеками? Теперь вы обязаны все рассказать! Какое на мне пятно?

– Зигрид! Зигрид! – испуганно проговорил Спини. – Нет на вас никакого пятна, вы истинная дочь своего отца, вы – да. Вы правы, теперь я должен сказать! Но сперва о моем источнике. В Риме я свел несколько странное знакомство с одним старым священником, который до того много лет отправлял свои обязанности в Каире, при итальянской дипломатической миссии. Теперь он служит в Ватиканской библиотеке, где, как вы знаете, я проводил свои изыскания. Мы как-то разговорились, время и место его службы поразили меня, и я поинтересовался, не знал ли он ваших родителей. Уверяю вас, память старого господина как хорошая энциклопедия, никогда его не подводила. Помнил ли он ваших родителей – исполненного достоинства, но погруженного в глубокую меланхолию графа фон Эрленштайн и его нежную смиренную супругу, воплощение истинной доброты?! Вы родились через полгода после прибытия четы Эрленштайн в Каир и были крещены тем самым старым священником, моим другом.

– Я? А Ирис?.. – затаив дыхание, спросила Зигрид, когда Спини замолчал.

– В семье графа была еще одна малышка, крохотное дитя, ее звали Ирис, – поколебавшись, продолжил рассказ Спини. – Мой осведомитель считает, что она старше вас месяцев на шесть-десять, очень слабенькое создание, свет жизни в ней поддерживался большими усилиями. Но и вы, Зигрид, появились на свет такой слабой, что граф Эрленштайн тут же послал за священником, чтобы окрестить вас без промедления. Торжественный обряд был проведен у постели графини, вашей матери, и когда вас снова опустили в колыбель, вы начали плакать, и из соседней комнаты вышла нубийская нянюшка с другой девочкой на руках. И тут священник услышал, как ваша мать, содрогнувшись, сказала: «Боже мой, боже мой… Как будто они близняшки!» – и ваш отец ответил: «Пусть так и будет – твоя это кровь или нет, но любовь ко мне не позволит тебе отказать в материнской любви и малышке Ирис: это же мое дитя, она будет носить мое имя». И ваша мать сказала: «Аминь». Вряд ли священник ошибался, предполагая, что та Ирис, которая впоследствии считалась вашей сестрой-близняшкой, на деле являлась незаконным, но узаконенным отпрыском генеалогического древа Эрленштайнов, и лишь беззаветная любовь вашей матери к вашему отцу позволила уравнять ее в правах с их собственным ребенком, ибо то, что вы и княгиня Хохвальд – дети одного отца, кажется мне через эти случайно услышанные слова несомненным.

Спини замолчал, но и Зигрид ничего не говорила. Мертвенно-бледная, остановившимся взглядом смотрела она на покрытые росой розы, поблескивающие в золотом солнечном сиянии, явно не замечая этого чарующего зрелища.

– Зигрид, вас это настолько задело? – спросил кавалер озадаченно, так как она все еще молчала.

– Вы поведали мне правду и сами верите в рассказ этого священника? – ответила она вопросом.

Спини пожал плечами.

– Подумайте сами!.. Какой ему был резон лгать мне о какой-то семье, которую я мимолетно упомянул как знакомую, совершенно не собираясь ничего у него выведывать? Это просто не приходило мне в голову – я лишь хотел услышать, знал ли священник вас. Вас! В том, что он рассказал, не содержалось и следа враждебности: он был рад знакомству с графской четой, и, когда я ему потом сообщил, что та самая Ирис теперь замужняя дама, он попросил меня никак не использовать его наблюдения, хотя и предполагал, что в семье эта тайна известна – таких историй ведь немало.

– Конечно, – повторила Зигрид механически, все еще потерянно глядя в пространство прямо перед собой. – Конечно, таких тайн немало. Эта новость… Однако, пусть мы и не близняшки, возможно, мы все же сестры?..

– В том смысле, что вы и княгиня, вероятно, дочери одного отца, – да.

Зигрид снова механически кивнула. Тут ей пришла в голову одна мысль.

– Знает ли об этом Марсель?

Спини пожал плечами.

– Не исключено! Вы же знаете, что граф, ваш отец, оставил ему письмо неизвестного содержания. Нам остается только гадать. Однако это не имеет значения, и князю Хохвальду придется смириться с пятном на своем генеалогическом древе. Некоторые даже находят такую косую перевязь[185] в гербе весьма пикантной. Даже у нас одна из Спини не пренебрегла замужеством с незаконным отпрыском Медичи – правда, тут девушка из старого рода становится женой, входит в семью… Нет, то, что я узнал эту семейную тайну, не заставит князя одобрить наш союз. Тут уж я держал бы за лучшее…

Он замолчал и улыбнулся своей странной, не слишком доброй улыбкой.

– Что? О чем вы? – вскинулась Зигрид в ответ на эту заминку.

– Тут следовало бы, конечно, сперва выяснить, не идет ли речь о досужих выдумках, – продолжил Спини задумчиво. – Однако, с другой стороны, даже если источник мутноват, это еще не значит, что нет там и зерна правды – возможно, оно, вечно мертвое, лежит в самой сердцевине.

Зигрид в нетерпении топнула ножкой.

– Что опять за темные намеки?! – горячо воскликнула она. – О чем вы? Я хочу знать, я имею на это право!

– Это еще вопрос, – проговорил Спини спокойно и задумчиво. – Возможно, и хорошо, чтобы вы знали средство, которое способно сделать князя Хохвальда сговорчивее в отношении нас… Только вы должны мне обещать, что примените это средство в единственно верный момент. Впрочем, вы, Зигрид, умны и не упустите наш, возможно, единственный шанс.

Он обнял ее за плечи и потянул опуститься рядом с ним на скамейку. Зигрид закрыла глаза и плотно сжала губы, словно это было выше ее сил, но она слишком хотела услышать больше и преодолела себя.

– В Риме, где мне открылось, что вы с княгиней Ирис не сестры-близняшки, я услышал еще одну очень странную историю, – начал Спини, приблизив свой рот к самому уху Зигрид, так как теперь говорил шепотом. – Это было в одном трактире, где мы с приятелем-художником пили вино. Речь зашла о флорентийском обществе, которое ему хорошо известно, и было упомянуто ваше имя, Зигрид, и имя князя Хохвальда. Недалеко от нас сидел человек, по виду совершенно опустившийся, который тотчас повернул голову в нашу сторону, когда прозвучало имя князя. Я это заметил, но не придал тому особого значения. Когда же я в одиночестве отправился домой, этот человек из трактира последовал за мной и завел разговор: мол, правильно ли он услышал имя князя Хохвальда? Я подтвердил, на что этот человек отпустил пару невнятных замечаний, которые было трудно истолковать. Он выказал кой-какую осведомленность, сказал, мол, у больших господ тоже все бывает не так, как принято думать, и наконец предложил мне за десять лир «рассказать одну историю, одну историю…» Он был в подпитии, и, несмотря на это или, скорее, из-за этого, я пошел на сделку, дал ему банкноту, и мы отправились в другой трактир, где я, расположившись с этим человеком за уединенным столиком, услышал действительно очень странную историю. Этот человек был конюхом при князе, когда Хохвальд, служивший в гвардейском кавалерийском полку, вдруг вышел в отставку, чтобы полностью удалиться от мира. Князь, вероятно, наказывал этого парня, поскольку тот признался мне, что с умыслом шпионил за хозяином, дабы разнюхать про него что-нибудь дурное и отомстить за себя. И кое-что ему наконец удалось открыть… Звучит это в любом случае достаточно фантастично, но не кажется совсем уж невозможным. Его господин, князь, действительно совершенно неожиданно впал в глубокую меланхолию, избегал любого общества и дни напролет просиживал у себя в комнате, сказавшись больным, и там шпионивший слуга видел его беспокойно и бессмысленно шагавшим от стены к стене. Наконец, спустя долгое время, Хохвальд и на самом деле всерьез заболел, но однажды, вопреки протестам врача, покинул постель, ушел и вернулся очень поздно и совершенно измочаленным. В ту же ночь четыре мужчины, которых князь сам встретил и с которыми сам расплатился, внесли во дворец большой продолговатый ящик. Его поставили в маленькой комнате на первом этаже, и князь собственноручно ее запер, а ключ забрал с собой. Позже, когда во дворце все стихло, мой рассказчик пробрался в покой, соседний с комнаткой, где стоял ящик, желая удовлетворить свое любопытство относительно его содержимого. И каково же было его удивление, когда он сквозь щель в двери увидел хлопотавшими вокруг ящика самого князя с другим слугой, который, к зависти всех прочих, пользовался полным его доверием. Они откинули крышку, и князь запихивал внутрь паклю: так заполняют пространство между стенами наружного и находившегося внутри второго ящика, плоская и выкрашенная черным крышка которого, как заметил шпион, в слабом освещении отчаянно походила на крышку гроба. Помощник князя сверлил в ней отверстия для шурупов, но нашел, что его сверло недостаточно мощное, и тихо вышел за другим. Оставшись один, князь откинул черную крышку, и объятый ужасом шпион увидел… Увидел он мертвую женщину, при взгляде на которую из груди князя вырвался тяжкий стон. Еще до того, как в комнату вернулся его помощник, князь опустил крышку, снова скрыв свой ужасный секрет, и стоял бледный, пошатываясь, рядом, пока внутренняя крышка не была накрепко привинчена, а крышка большего ящика – заколочена. На следующее утро слуга с ящиком уехал, как говорили, сюда, в Хохвальд, князь вышел в отставку, а его товарищ по преступлению – или по меньшей мере оплаченный его укрыватель – последовал за ним в качестве камердинера и несет эту службу по сию пору. Теперь скажите, Зигрид, не странная ли это история?