Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 47)

– Какое совпадение – мне тоже не спалось, – проговорил он небрежно. – То ли чужая обстановка, то ли красное призрачное свечение на море у террасы, то ли предгрозовая духота сказались, не знаю, – вероятно, все вместе прогнало сон. И теперь я очень даже рад, что так вовремя вышел.

Он остановился и наклонился сорвать цветок, чтобы вставить себе в петлицу.

– Да, – равнодушно согласилась Зигрид, – при головной боли свежий воздух очень помогает.

– Само собой, воздух… Да и остальное, – добавил Спини. – Здесь очень хорошо – свежесть и великолепие этого парка, посверкивающего росой в золотом солнечном свете, сегодня поразили меня больше, чем я в состоянии высказать. Прежде я не имел ни малейшего представления об этой прохладе, об этом волшебстве северной природы. Дубы и буки, ольха и сосны, эти изумрудно-зеленые лужайки с роскошными розами в цвету… Только теперь я полностью уразумел инстинктивное стремление княгини Ирис к отечеству, никогда ею прежде не виданному.

– И все же вы называете его варварской страной с холодным солнцем, – сухо возразила Зигрид и пошла дальше. Спини двинулся следом.

– Да, сегодня утром на природе сперва я ощутил только холод, – с улыбкой ответил он на упрек в непоследовательности. – Но у нас, итальянцев, такое развитое чувство прекрасного, что мы не можем не отдать должное красоте… И то, что немецкое солнце изливает на меня слишком мало тепла, с лихвой компенсируется тем, что вы, Зигрид, так близко!

Она остановилась и смерила его ледяным взглядом.

– Кто дал вам право, достопочтенный маркиз, обращаться ко мне по имени? – официально и холодно спросила она.

– Вы сами, – последовал простой и невозмутимый ответ.

– Я? Вы бредите! – Невозможно было вложить в тон больше презрения, чем это сделала Зигрид, но сегодня ей не удалось его задеть.

– Да, вы! – сказал Спини спокойно. – Мадам Кризопрас рассказала мне, что Хохвальд пригласил меня благодаря вашему предложению, и именно поэтому я и приехал. Ради кого же еще, ради чего иначе мне было бы сюда отправляться? С князем мы не настолько близки, чтобы я мог рассчитывать на его заинтересованность, и, хотя княгиню, вашу… сестру я почитаю как святой образ, и все же паломничество к святому образу не совершают, если он не обладает чудодейственной силой. Так что зря вы, Зигрид, играете со мной в прятки.

Молодая графиня презрительно вздернула голову.

– Мадам Кризопрас просто гусыня, – произнесла она очень решительно. – Но ей нужен кто-нибудь для ее Саши…

– Будто вы хоть на миг могли поверить, что я отправился бы в Хохвальд из-за Саши Кризопрас, – перебил он ее. – Я просто принял к сведению дошедший до меня факт, что вы – инициатор приглашения. Если это не поощрение моих хорошо вам известных чувств, а только игра, то я предостерегаю вас, синьора контессина: я не тот мужчина, который позволит подобным образом играть с собой.

С губ Зигрид едва не сорвалось: «А я не та женщина, которую можно угрозами принудить к любви», – но она сдержалась. Ибо раз уж этому человеку предназначено стать орудием в ее руках, не стоит делать это орудие щербатым и тупым.

– Хотела бы я знать, почему мы, оставшись наедине, немедленно вступаем в словесный поединок, – помолчав, сказала она абсолютно спокойно и сдержанно. – Не имеет ровно никакого значения, отвечу я на ваши чувства или нет.

– Ну, я бы все-таки имел это в виду, – произнес Спини с улыбкой.

– Не стоит, – легко возразила Зигрид. – Даже если предположить, что вы значите для меня больше, чем я показываю, все равно между нами непреодолимые препятствия. Прежде всего, назначенный моим отцом опекун.

– Князь Хохвальд? – спросил кавалер удивленно.

– Да, – кивнула Зигрид. – Вечером, в тот день, когда мы прибыли, речь зашла… Ну да, о вас и обо мне… Я думаю, тут приложила руку вечно бестактная мадам Кризопрас – бывают же такие люди, которым во все надо вмешаться. И тут…

– И тут? Договаривайте же!

– И тут, – продолжила Зигрид, отвернувшись, – князь, мой зять, со всей определенностью разъяснил, что лучше бы вам оставить любые притязания на меня, так как он своего согласия на эти отношения никогда не даст.

– Ах!

Спини взметнулся, как раненый хищный зверь, в глазах его блеснула жестокость, черты ставшего пепельно-бледным лица исказились, а руки сжались в кулаки. Но он быстро совладал с собой, когда Зигрид повернулась к нему и холодным взором оценила впечатление от сказанного.

– И по каким причинам князь Хохвальд был бы против моего сватовства? – спросил кавалер надменно. – Раньше – да, раньше, год назад, я был лишь бедным дворянином и потому, скорее всего, не вполне желанной партией для графини Эрленштайн. Я это очень хорошо понимал – и молчал. Сегодня же я прибыл со средствами, которые позволят обеспечить жене достойную жизнь, с титулом, который по придворному ранжиру выше, чем титул Эрленштайнов! Что же князь Хохвальд против меня имеет?

Зигрид пожала плечами.

– Он свои причины не назвал, – ответила она, не моргнув и глазом. – Сказал, что не желает говорить об этом, да и тема возникла случайно. Ирис тоже ничего не известно. Но мне удалось связать между собой несколько вещей… Боже мой, это же интересно – узнать, почему ты не можешь выйти за кого-то замуж, не правда ли? Ирис, конечно, превосходит меня в духовном плане, но особыми способностями к умозаключениям она никогда не обладала. Тут как раз моя сильная сторона.

– Ну, и мне было бы любопытно услышать, – воскликнул Спини с явной иронией.

Но Зигрид не отреагировала на укол – она шла к своей цели.

– Припоминаете старинный или так называемый старинный сундук, от которого так распалился этот смешной лейпцигский профессор вчера вечером? – спросила она, пристально глядя на Спини.

Ибо если ударяешь по кустам, то нужно следить очень внимательно, чтобы заметить, какие птицы оттуда вылетают. И Спини весьма ощутимо вздрогнул.

– Ebbene?[183] – спросил он коротко и резко.

Зигрид хохотнула насмешливо – кусты зашевелились, и она осмелела.

– Этот знаменитый саксонец слеп, как все кабинетные ученые, – продолжила она, не спуская глаз с кавалера. – Ибо пока он, не особенно стесняясь в выражениях, изрыгал проклятия в адрес изготовителя поддельного антиквариата, он мог бы сделать кое-что получше. Понаблюдать за вами и князем. Ваши лица пролили бы яркий свет на эту старую добрую шутку.

Спини, однако, подход Зигрид к «старой доброй шутке» совершенно не разделял. Он напрыгнул на нее, как пантера, обхватил и на миг зажал рукой ее изогнутый в насмешке рот.

– Молчи, женщина! – прохрипел он угрожающе. – Еще одно слово в подобном тоне, и…

Его взгляд сказал больше, чем слова, но Зигрид полностью сохранила самообладание, хотя и была смертельно перепугана. Не предпринимая попыток высвободиться из рук Спини (зачем? вокруг никого не было), она смотрела на него именно тем взглядом, которого он три года тщетно добивался от нее.

– Мы же знаем, как смехотворно педантичны немцы в этом вопросе, – произнесла она тихо и спокойно, но сердце ее бешено колотилось. – Я придерживаюсь другого мнения, с прошлого вечера я иначе думаю и о вас, ибо мне открылось существование аристократа, отпрыска знатного рода с весомым в истории именем… существование дворянина, который обязан не уронить достоинство этого имени перед всеми… Но голод и неудачи в том плохие помощники, так что цель вполне оправдывает средства. О, Феррандо, как часто я в вас обманывалась… В вас, заложнике высокого происхождения!.. Но что же я говорю? Я и в самом деле отбросила маску горькой сдержанности? Теперь, когда я знаю, что вам откажут? Отпустите меня, Феррандо Спини, – нам обоим вечно не везет.

И Спини освободил ее, но припал к ее ногам и покрыл поцелуями прекрасные, но слишком худые руки. Она позволила это, но ее тонкие губы сжались плотнее, и юные черты из-за этого преждевременно заострились, что не сулило ничего хорошего. Наконец кавалер взглянул на нее снизу вверх.

– Еще один год, целый долгий год, – и вы будете свободны от любых запретов, – проговорил он медленно. – Хватит ли у вас мужества стать моей вопреки воле близких?

– Мужество, пожалуй, лучшее из моих свойств, – ответила Зигрид, и он, такой осторожный, такой недоверчивый, не заметил, что она не сказала ему «да».

Его ослепила неукротимая страсть к этой сдержанной блондинке, и он не увидел подвоха в ее больших ледяных глазах цвета незабудки. Спини показалась, что короткая, ничего не значащая фраза содержит в себе все, обещает воплощение всех его сокровенных желаний; с восторженным восклицанием он вскочил на ноги, заключил стройную девушку в объятия и целовал ее с жаром истомившегося до полусмерти.

– Итак, через год… До тех пор мне придется таить свое счастье, – проговорил он сдавленным голосом. – Зигрид, госпожа моя, моя королева! Я твой, повелевай мною!

Но тонкий инстинкт Зигрид давно предостерегал ее насчет этого человека; она предугадывала, что этот раб при первой же возможности способен превратиться в безжалостного тирана. Но такого вообще нельзя допускать!

– Осторожно, Феррандо, осторожно, – попросила она. – Что такое год? Он очень быстро пролетит, а любая оплошность нам повредит. Мой опекун…

– Ну да, он ваш опекун, и мы должны принимать его в расчет, – мрачно прервал ее Спини.