Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 46)

– Но какой же природы это явление? – спросил Спини. – Я имею в виду, какая легенда связана с этим удивительным светом?

– Легенды об этом не существует, маркиз, увы.

– Наверняка кто-то стоит в одной из бойниц с красной лампой и дирижирует этим привидением, – мудро рассудил Борис.

– Тут я мог бы поспорить, – равнодушно возразил Хохвальд. – Эти бойницы выходят в очень широкий коридор северного здания, освещаемый со стороны суши, и находится он под жилыми помещениями, а прежде служил в качестве караульни для гарнизона замка. Так как ныне все это крыло заперто и необитаемо, а ключ от него я храню у себя наверху, то совершенно исключено, чтобы таким образом шутил призрак из плоти и крови… Ведь это было бы совершенно бесцельным бесчинством, ибо шанс, что этот свет заметят даже рыбаки по дороге домой, ничтожно мал.

– И вы сами, лично, никогда не пытались исследовать это явление, когда оно давало о себе знать?

– Конечно, пытался, но успеха не имел. Это безобидное свечение не может никого всерьез испугать или встревожить, так что пусть себе… К тому же все равно этому не помешать: как сказано, мы, вероятно, имеем дело всего лишь с неким отсветом, не более.

Фуксия с живостью отозвалась:

– О, мне кажется ужасным так прозаично истолковывать и прояснять столь загадочные вещи. Обладать таким привидением – это же изумительно, ведь наши новые дома – там, в Нью-Йорке – призраки not haunted at all, you know![181]

– Ну, – со смехом проговорил аус дем Винкель, – chacun à son goût![182] Признаюсь, я по отношению к призракам, обладание которыми ваше сиятельство соизволило назвать изумительным, испытываю сильную неприязнь и еще более сильное недоверие… Впрочем, если привидение столь ненавязчиво, как это, то его еще можно терпеть!

– И давно этот свет появляется? – спросила Зигрид.

– О, мой источник, домоправительница, говорит, что с незапамятных времен, – ответила Ирис, все еще глядя на кроваво-красный мерцающий отсвет на тихой воде.

– С незапамятных времен! – задумчиво повторил Хохвальд чуть дрогнувшим голосом. – Что это значит для большинства? Лишь пустые слова…

Ирис вопросительно взглянула на супруга, который смотрел вниз, на красный огонек, с выражением глубоко затаенной боли, – тонкий слух любви тут же уловил этот отзвук в его голосе, и он почувствовал на себе взгляд жены, перевел глаза на нее и легонько провел правой рукой по ее светлой головке: немой вопрос – немой ответ, однако настолько красноречивые, что наблюдавшая за происходящим Зигрид на мгновение спрятала лицо в ладонях, облокотившись на ограждение террасы.

– Странно, что я ничего не слышала об этом, пока еще жила в Хохвальде, – задумчиво проговорила мадам Кризопрас. – По меньшей мере я эту историю совершенно упустила из виду – нельзя же предположить, что это свечение возникло недавно.

– Почему же нельзя? – возразил профессор. – Разбитое стекло или подгнившая балка могут создать наичудеснейший световой эффект в одно мгновение.

– И где здесь место поэзии? – шутливо поинтересовался господин аус дем Винкель.

– Слава богу, хоть кто-то еще ищет поэзии, – воскликнула Фуксия, с восторгом глядя на знаменитого певца. – Меня удивляет лишь, что народ до сих пор не сложил сагу об этом «красном огоньке Хохвальда»!

– Ну отчего же, – горячо вмешалась Ирис, – рыбаки и прислуга в замке говорят…

Тут она запнулась и, покраснев, скосила глаза на князя.

– Так о чем же вещает этот оракул? – спросил тот, понимая замешательство жены: ей хорошо известна была его нелюбовь к досужим вымыслам.

– Рыбаки и замковые слуги говорят, что красный огонек Хохвальда – бедная заблудшая душа, которая не нашла покоя в могиле, – тихо договорила Ирис.

– О нет, заблудшие души – это зеленоватые или голубоватые огоньки, как маленькие лампочки! – Фуксия произнесла это с полнейшим превосходством, как сведущий эксперт в области ду́хов.

– А эти люди говорят, что красное свечение исходит от заблудшей души, которую от вечного блаженства отделяет кровавое злодеяние, – защитила Ирис свое привидение, невольно понизив голос.

Хохвальд бросил на свою жену неописуемо тоскливый взгляд – взгляд, полный страстного сострадания и глубочайшей боли.

– Странные эти народные верования относительно заблудших душ, – проговорил он своим глубоким голосом, – и поразительные одновременно. Ведь они не исключают того, что заблудшая душа спасется, и оттого трагедия обретает умиротворяющее заключение, в ней появляется высочайшая поэзия и нравственная ценность, так как, чтобы спастись, в большинстве случаев требуется совершить нечто хорошее.

В этот момент луна показалась из-за облаков и осветила группу на террасе, но красный свет при этом исчез.

– Вот лавочка и закрылась, – сухо произнес профессор.

– Закрылась, да. Но хотелось бы все же докопаться до истины, – воскликнула Зигрид, глубоко вздохнув, как будто с облегчением.

– Огонек никуда не делся, он все еще там, – сказал Спини, напряженно смотревший на воду. – Если постараетесь, то, несмотря на лунный свет, вы сможете его разглядеть на волнах, этот красноватый отблеск – без сомнений, все тот же. Вероятно, он исходит из третьей… нет, из четвертой бойницы, если считать отсюда.

– О, вот бы докопаться! – воскликнула Зигрид, от нетерпения притопнув ножкой.

– Что ж, ключи от Бурга – так называется это крыло – в полном твоем распоряжении, – спокойно ответил Хохвальд. – Там нет ничего, что способно напугать тебя, так что без всяких колебаний можешь предпринять ночную экспедицию!

– Да, идем, пойдемте все! – возликовала Фуксия, захлопав в ладоши.

Но Зигрид сочла такую групповую экспедицию глупостью. Кто бы ни стоял за этим привидением, он немедленно скроется, если на место действия явится болтающая и смеющаяся компания. Нет, если свет вновь появится, тут уж Хохвальд должен сдержать свое слово и дать ей ключ, тогда она с единственным сопровождающим (Спини при этом бросил на нее свой характерный взгляд искоса) бесшумно совершит эту вылазку, – и этот план не вызвал у князя ни малейших нареканий.

Потом все расстались на ночь, но профессор улучил возможность шепнуть гостеприимному хозяину:

– Мой дорогой Хохвальд, я никогда в жизни не стал бы рассказывать эту нелепую историю о белых розах, если б только знал…

– Знаю-знаю, – дружески прервал его Хохвальд. – У меня камень упал с души, когда вы сообразили, чего я добиваюсь, ибо ни моей жене, ни невестке не известен этот злосчастный эпизод семейной истории. Они росли и воспитывались в полном неведении.

– Храни их Господь, – произнес маленький профессор так сердечно, что Хохвальд растроганно сжал ему руки.

После вечера, проведенного на террасе, пришла мучительная, полная боли ночь: Зигрид лежала на полу, рвала на себе волосы, билась лбом и боролась с демоном в своей груди, но теперь уже не всерьез. Битва велась притворно и полностью исключала возможность нанести врагу, в маске и броне, смертельное ранение, но все же и в таком виде борьба требовала известного мужества. Сердце Зигрид разрывали зависть и ревность, ей вспоминалось каждое слово, полное любви, каждая дышащая нежностью услуга, которую Марсель Хохвальд оказал своей жене в течение прошедшего дня, и это заставляло душу ее корчиться в безбожных спазмах вражды, зависти, ревности.

«Я стала бы для него много, много большим, чем эта принцесса лунного света с льняными волосами» – так звучал постоянно возвращающийся рефрен ее сетований на судьбу. А демон в ней шипел в ухо все громче и громче: «И почему бы мне не занять ее место? Немало ведь существует путей к этому…» К утру, когда после душной, чреватой грозой ночи солнце одолело наконец угрожающие непогодой тучи, Зигрид забылась на часок не освежающим, беспорядочным сном с безобразными сновидениями, а потом с дурной головой и ноющими членами поднялась, впустила свежий утренний ветер в до того плотно закрытые окна, освежилась холодной ванной и вышла из замка прогуляться по поблескивающему росой парку. Было еще очень рано, едва минуло пять часов, и в замке проснулись лишь слуги, они-то и отомкнули дворцовый портал. Необычная прелесть северного летнего утра мало помогла Зигрид, ибо муки прошедшей ночи притупили ее чувствительность. Несмотря на в целом не слишком восприимчивую натуру, она тем не менее не была равнодушна к красоте природы и, хотя никогда не испытывала инстинктивной тоски по северу, как это было свойственно Ирис, все же задавалась вопросом, насколько ей понравилось бы жить на родине. Сегодня она поняла лишь, что ей хорошо от прохладного утреннего воздуха, он смог приглушить пульсацию в висках, освежил пересохшие губы и горящие глаза. Она сорвала большой, весь в каплях росы, лист ревеня и прижимала его к лицу, пока все ее тело не задрожало от холода и вялые, утомленные нервы не оживились слегка.

– Это ваш завтрак, синьора контессина? – прозвучал рядом с ней вопрос, заданный мелодичным, но не без резкости, голосом Спини. – В этой варварской стране с холодным солнцем я лично предпочел бы росе горячий чай!

– Для чая еще слишком рано, – ответила Зигрид, вытирая лицо. – Мне не спалось, и потому голова болит, а эксперимент с росистыми листьями в качестве целительного средства удался.

Спини пристально посмотрел на ее красивый холодный лик, которому темные круги под глазами, это немое подтверждение бессонницы, придавали особую, еще бо́льшую привлекательность.