Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 39)

Зигрид невольно забрала у сестры волосы и вместо них вложила ей в руку засохшие розы.

– Красно! Красно! – вскричала она. – Красно от его и от ее крови! Белые розы искупают… искупают…

Тяжело дыша, она остановилась, Зигрид забрала у нее розы и вместо них положила на руки Ирис кружевной платок. Тут молодая женщина начала подергиваться, словно в конвульсиях, ее дыхание становилось все тяжелее и тяжелее, из груди вырвался хрип…

– Говори! Кому принадлежал платок? – спросила Зигрид, бледная, но решительная.

– Ей! Она надела его в последний путь, – едва дыша, прошептала Ирис.

– Кто носил его? Имя! Я хочу знать имя!

– Да, да, да! Я иду! – простонала Ирис и открыла глаза – взгляд был застывшим, безжизненным, затем она встала, судорожно сжав пальцами платок, сделала два-три шага в сторону двери… Платок и медальон выскользнули из ее рук, и она, глухо вскрикнув, рухнула на пол.

Теперь Зигрид по-настоящему испугалась. Пережив первый миг ужаса, она опустилась рядом с потерявшей сознание сестрой, подняла ее голову себе на колени и звала ее по имени:

– Ирис! Ирис…

– Я слышу! – тихо произнесла она.

– Очнись! Просыпайся! Просыпайся! Очнись! Я хочу этого! – кричала Зигрид с бешено колотящимся от страха сердцем.

Но ей пришлось окликать Ирис еще десять, пятнадцать, двадцать раз, со все возрастающим страхом и агонией, которые ослабляли ее волю, прежде чем Ирис тяжело вздохнула и медленно открыла глаза. И ровно в этот момент снаружи раздались быстрые энергичные шаги, и князь вошел в библиотеку.

– Боже правый! – воскликнул он. – Что здесь произошло?

– Она потеряла сознание! – ответила Зигрид, всхлипывая без слез от внутреннего возбуждения, отходя от только что пережитого ужаса и от нового дикого страха перед тем, что ее зять может узнать правду и это очень даже вероятно.

– Марсель, – тихо прошелестела Ирис бледными губами.

Князь без лишних слов осторожно взял ее на руки, поднял, как если бы она была ребенком, и отнес в свой кабинет, где уложил на софу, опустился рядом на колени, смочил ее лоб кельнской водой и целовал милое бледное личико, осыпая тысячей ласковых имен.

– Что со мной было? – спросила Ирис удивленно и слегка приподнялась. – Голова еще кружится, – сказала она с улыбкой, – и в ушах шумит. Я что, упала?

Хохвальд подложил подушку под головку, которая клонилась в сторону, как увядшая лилия, и коротко попросил Зигрид принести бокал крепкого вина. Но Зигрид стояла в ногах софы, смертельно бледная, вся в слезах и, казалось, сама готовая вот-вот лишиться чувств, так что Марсель преисполнился сочувствия и сам отправился за вином, чтобы не переполошить весь дом.

– Бедная Зигрид! Как же я тебя напугала! – произнесла Ирис глухо, но с настоящим, полным любви сочувствием.

Хохвальд незамедлительно вернулся с бокалом шерри, который Ирис наполовину опустошила и очень скоро почувствовала себя лучше, она встала вполне прямо и со смехом заявила, что вполне способна вальсировать. Но князь ничего не хотел знать. Он притянул жену к себе, и она устроилась на софе, преклонив голову ему на грудь.

– Посмотрим еще сначала, танцевать будем потом, – запретил он весело и затем обернулся к Зигрид, по неподвижному бледному лицу которой все еще струились слезы, и сказал ласково: – Посиди пока здесь, с нами, успокойся. Ты видишь, с Ирис, кажется, все обошлось. Расскажи, как все произошло.

Зигрид опустилась в ближайшее кресло – колени у нее подламывались, она бы и не смогла больше стоять. Опустив голову на руки, она немного помолчала, потом начала монотонно говорить:

– Я увидела Ирис в библиотеке, перед черной шкатулкой, с письмом отца, из которого, когда я ее обняла сзади, на пол выпал ключ. Я подняла ключ и спросила, надо ли открыть ящик, и сделала это, когда она сказала «да». По желанию Ирис я также распаковала коробку, там были украшения, волосы, кружевной платок и засохшие розы. Когда я выложила все это на стол и обернулась к Ирис, то увидела, что она сидит в кресле с остановившимся взглядом, словно в оцепенении. Это настолько испугало меня, что я ее громко окликнула, на что она встала и сделала пару шагов, как лунатичка, а потом упала. Я опустилась рядом с ней, подняла ее голову себе на колени, и тут она открыла глаза – и в этот момент ты и вошел, Марсель!

Она замолчала и вытерла слезы со щек – из-за лжи их теплый источник иссяк.

– Да, так все и было, – поежившись, кивнула Ирис. – Я помню, что хотела прочитать письмо, и тут вновь это произошло, как тогда, во Флоренции, – ты знаешь, Марсель, такое ужасное оцепенение и страх… Да, теперь я припоминаю, что Зигрид звала меня из этого оцепенения, и потом я видела портрет – портрет Зигфрида! Он лежал в коробке!

– Вот уж это было бы настоящим колдовством, любимая! – недоверчиво улыбнулся князь.

– Там и в самом деле есть медальон с портретом ребенка, светловолосого и голубоглазого, очень похожего на Зигфрида, – подтвердила Зигрид.

– А письмо? – спросил Хохвальд озабоченно-напряженно.

– Я его пока так и не прочла, – сказала Ирис, совершенно уверенная в том, что говорит правду, отчего Зигрид невольно опустила глаза.

– Ох уж вы, дочери Евы! – воскликнул Хохвальд, не удержавшись от легкого упрека. – Так любопытно было узнать, что за сокровища спрятаны в шкатулке, что вы поспешили их рассмотреть, прежде чем прочитали письмо вашего отца с необходимыми разъяснениями?

– Да, Марсель, ты совершенно прав, – согласилась Ирис с присущим ей чутьем на хорошее и дурное, на правду. – И даю слово, что этого не произошло бы, если б не то ужасное чувство, которое охватило меня и спутало все мои мысли. А Зигрид, она же не могла знать, прочла я письмо или нет!

И Зигрид после такого заступничества, справедливого с точки зрения Ирис, снова спрятала глаза.

– Да, этого я знать не могла, – механически повторила она. Потом поднялась. – Пожалуй, пойду к себе в комнату, – добавила она тихо.

– Да, иди, дорогая, приди в себя! Я пришлю тебе наверх вина и что-нибудь перекусить, – сердечно сказала Ирис, поднявшись и сжав ледяную руку сестры.

И Зигрид удалилась.

Часа через два в ее дверь постучались, и князь Хохвальд вступил в ее уютную комнатку, где она сидела у балконной двери с книгой в руке.

– Я пришел сказать тебе, что Ирис полностью оправилась, – любезно заговорил он. – Мы со всеми другими договорились сегодня после обеда выйти в море на яхте. Моя сестра помнит, как в юности совершала подобную вылазку на один из маленьких островов – там в своего рода священной роще можно выпить чая, и ради Ольги мы хотим сегодня повторить путешествие. Ты хорошо переносишь качку?

– Вполне. Это будет очень мило, – ответила Зигрид.

– Надеюсь. Погода великолепная, море как зеркало, и лишь свежий юго-западный бриз. Морской воздух пойдет на пользу и тебе, и Ирис, он укрепит ваши нервы. Как ты себя чувствуешь?

– О, спасибо, хорошо, – пробормотала Зигрид. – Это же были всего лишь ужас и тревога, когда Ирис вдруг упала…

– Я знаю, – ласково прервал ее Хохвальд. – Что ж, теперь мы прочитали письмо твоего отца, в нем он рекомендует уничтожить содержимое коробки, и я взял на себя исполнение этой рекомендации для Ирис. Но что с тобой? – перебил он себя, когда поднявшаяся на ноги Зигрид на мгновение спрятала лицо в носовой платок.

– Ничего, – ответила она вяло. – Всего лишь жара – не стоило открывать балконную дверь, когда солнце так печет.

– Да, лучше этого избегать, – согласился князь и потом продолжил: – Уничтожать драгоценности Ирис сочла неправильным и с неизменно присущим ей благородством пожелала брошь, браслеты и кольца пустить на дела милосердия. И тут я мог с ней только согласиться. Однако к тебе, Зигрид, я пришел не из-за того! Я пришел потому, что сегодня судил о тебе несправедливо.

– Ты? Несправедливо обо мне судил? – растерянно переспросила Зигрид.

– Да. Сначала я заподозрил, что ты снова загипнотизировала Ирис… Постыдное подозрение, и как показали твои слезы и забота об Ирис – даже и недостойное. Но так как я убежден, что вовсе не унизительно, а наоборот – честь требует признавать собственную неправоту… Вот я и явился к тебе сказать, что очень сожалею о своих подозрениях. Более того, сегодняшний твой испуг и беспокойство об Ирис избавили меня от ужасного ощущения, что ты любишь свою сестру меньше, чем прежде. Не в твоей натуре выражать свои эмоции, и мы должны с этим считаться. Так что – наша добрая сестра навсегда!

И с настоящей сердечностью Хохвальд сжал холодную как лед руку Зигрид и наклонился поцеловать ее в лоб. Тут с ней приключилось что-то вроде головокружения – она пошатнулась, и князю пришлось ее удержать. И потом она подняла на него глаза с выражением какой-то неописуемой боли в обычно холодных глазах.

– Имей ко мне немного сочувствия и терпения, – сказала она тихо, – я так одинока и лишена любви…

– У нас – никогда, – ответил Хохвальд сердечно, склонился и в подтверждение коснулся губами ее губ – самым братским поцелуем. Потом он проводил ее обратно к креслу, кивнул ей и отправился дальше по своим делам.

Когда его шаги стихли, Зигрид подлетела к двери, заперла ее изнутри и с глухим криком бросилась на пол, где и осталась лежать, как громом пораженная, закрыв лицо руками, ее тело содрогалось в конвульсивных всхлипах. Только первый удар в тамтам, раздавшийся внизу, в холле, заставил ее подняться; она встала и подошла к большому зеркалу, которое с ужасающей отчетливостью отразило ее бледное искаженное лицо.