Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 38)
Ирис не сделала никакого знака, не произнесла ни единого слова, чтобы остановить ее, так что Зигрид достала из шкатулки картонную коробку и водрузила ее на стол.
– Развязать ленты? – спросила она, и Ирис снова кивнула, как автомат, не отрывая взгляда от коробки; руки с открытым письмом лежали на коленях, будто никаким усилием воли она не могла бы ими пошевелить.
Ее сердце билось и билось все так же нерегулярно и окутывало ее мысли плотной серой пеленой, иначе она заметила бы, что теперь, когда так близка разгадка тайны (той тайны, над которой Зигрид так часто – до одержимости – размышляла), теперь сестра, казалось, совершенно забыла о письме. Зигрид распустила черные ленты, сняла крышку и обнаружила внутри четыре аккуратных свертка разного размера из белой шелковой бумаги. Сверху лежал маленький пакетик в грубой плотной бумаге, перевязанный бечевкой и запечатанный большой печатью, которую, похоже, сгладили нагретым металлическим стержнем. Зигрид разрезала бечевку ножницами и сняла внешнюю упаковку, а потом тайком, пока Ирис этого не видела, сунула ее в карман. В следующей бумажной упаковке обнаружилось лишь несколько весьма ценных украшений: брошь, состоящая из трех настоящих серых жемчужин, соединенных в форме трилистника, дальше несколько совсем тонких, в этрусском духе, браслетов из матового золота, один медальон гладкой черной эмали на легчайшем ожерелье из гагата и, наконец, четыре кольца, рассчитанных на очень изящные пальцы, – обручальное с выгравированной на нем надписью «F. Frh. v. R. 17 июня 1867», три ценных перстня с бриллиантами различных форм, один из которых украшала также продолговатая дивная бирюза, с гравировкой «F. Frh. v. R. 15. März 1866», – кольцо помолвки.
– Сделано как на твои пальцы, мне были бы тесноваты, – сказала Зигрид, выложив три кольца на стол и открывая медальон. В нем обнаружился миниатюрный портрет ребенка, головка которого с огромными, широко раскрытыми голубыми глазами покоилась на украшенных кружевами подушках, – кроха, еще не выросший из колыбельки, того же возраста, что малыш Зигфрид наверху, и это вполне мог быть его портрет. Мысль об этом ненадолго вывела Ирис из ее летаргии – она хотела потянуться за медальоном, но руки отказались ей служить.
Тем временем Зигрид достала из коробки следующий пакет и освободила от мягкой бумажной обертки копну срезанных и скрученных светлых женских волос, которые походили на волосы Ирис своей мягкостью и редким, отливающим серебром льняным оттенком; эти волосы Зигрид бережно распустила, и теперь они свисали как вуаль – изумительные, сказочные женские волосы, слегка вьющиеся, шелковисто-мягкие, как волосы Госпожи Метелицы, обвившиеся осенью вокруг последних роз…
– Как нити Марии[163], – произнесла обычно столь мало способная на поэтические сравнения Зигрид и положила длинные светлые пряди на стол, а Ирис снова кивнула.
В следующем пакете, который извлекла и развернула Зигрид, обнаружился треугольный платок из настоящего белого испанского кружева – дамы набрасывают такие на голову, когда выходят в общество или едут в театр. Вот только эта ценная косынка с прекрасными арабесками узора частично оказалась пропитанной какой-то коричневатой жидкостью, ею полностью окрасился один из длинных концов, и теперь платок никуда не годился.
– Будто в кровь окунули, – произнесла Зигрид с содроганием и отложила нежное шелковое кружево в сторону.
– Будто в кровь окунули, – механически повторила Ирис.
Последний сверток, который Зигрид достала из коробки, оказался невесомым – три засохшие белые розы, связанные в букетик и покрытые налетом того же коричневатого цвета, как и пятно на кружевном платке. Больше в шкатулке ничего не было.
Зигрид опустила увядшие розы на столешницу – ее постигло разочарование. Никаких бумаг, письма, никакого имени – лишь пара вещиц, эти женские волосы, и ни малейшего намека на то, кому они могли бы принадлежать. В целом очень странное наследство – и из-за необъяснимости никакого интереса не представляет. Почему нет имени? Но, быть может, письмо графа Эрленштайна, которое Ирис все еще держала в руке, прольет свет на это удивительное наследие? Не исключено! Это рассуждение впервые заставило Зигрид взглянуть на сестру, и только теперь ей бросилась в глаза и странная остекленелость ее взгляда, и ее оцепенение…
И это стало для Зигрид искушением. Что, если она воспользуется предрасположенностью сестры к своего рода душевному параличу и испытает свои силы в гипнозе, как тогда, во Флоренции?! Ведь тогда Ирис снова можно заставить отвечать на поставленные вопросы и, возможно, связи между разложенными на столе предметами прояснятся. Но, конечно, если Марсель об этом узнает – она же ему обещала… Да боже упаси, ничего она ему не обещала! Он всего лишь пригрозил ей своим гневом, и ничего более. И откуда он об этом узнает? Сейчас он наверняка уехал из замка.
И Зигрид искушению поддалась. Она устремила взгляд на Ирис, и из-за светлых ресниц ее большие холодные очи казались еще холоднее, они угрожали. Ирис ощутила на себе взгляд сестры и, в свою очередь, с трудом подняла на нее глаза – теперь, когда их взгляды встретились, Зигрид сконцентрировала всю свою волю на стремлении погрузить Ирис в гипнотический сон. Усилившаяся застылость черт молодой женщины дала Зигрид понять, что ее желание исполнилось, и поскольку она не помнила точно, какие именно пасы кавалер делал руками, то она просто сказала громко и повелительно, не отводя глаз от бледного лица: «Спи!»
Тут Ирис откинула голову назад, на спинку кресла, и веки ее сомкнулись.
– Ты спишь? – задала вопрос Зигрид.
– Сплю, – ответила Ирис слегка изменившимся голосом.
Но этого было недостаточно. Зигрид вытащила булавку из своего платья и слегка уколола Ирис в руку.
– Чувствуешь что-нибудь?
– Да. Игла.
– Ты ничего не должна чувствовать, совсем ничего. Я запрещаю тебе. Ты поняла меня?
– Да.
Теперь Зигрид уколола ее вновь, но в этот раз так сильно, что на белой коже Ирис выступила капля крови.
– Чувствуешь что-нибудь?
– Нет, – с улыбкой ответила Ирис, и действительно, она даже не вздрогнула при этом болезненном уколе.
– Итак, расскажи мне содержание письма, которое у тебя в руке, – приказала Зигрид.
На красивом лице молодой женщины в этот момент отчетливо появилось напряжение, из-за того что ее дух вынуждали подчиниться чужой воле. Она беспокойно помотала головой туда-сюда, ее брови сдвинулись от мучительной внутренней борьбы, и она еще больше побледнела.
– Я не могу, – пробормотала она.
– Ты должна, – приказала Зигрид жестко. – Читай!
Страдание вновь появилось на ее лице, но потом Ирис начала медленно и отчетливо произносить слова письма, которого ее физические глаза еще не читали:
После того как Ирис замолчала, Зигрид еще мгновение постояла в задумчивости. Потом она взяла письмо из рук сестры, вытащила вчетверо сложенный листок из конверта и прочитала содержимое. Все слово в слово совпало с тем, что Ирис только что произнесла, и этот почти невообразимый, совершенно волшебный для непосвященных факт на какой-то момент так поразил Зигрид, что она ощутила нечто вроде ужаса, и ей пришлось даже стиснуть зубы от волнения. Но все же она была не из тех натур, что позволяют совладать с собой сверхъестественному, напротив – она обладала способностью безжалостно использовать его в своих интересах. Поэтому она убрала письмо обратно в конверт, положила его на стол и теперь взяла лежавший там же медальон.
– Чей это портрет? – спросила она, вложив его в руку Ирис, и, к огромному удивлению Зигрид, та воскликнула с наивной радостью:
– Мой собственный!
– Кому этот портрет принадлежал? – продолжила допрос Зигрид.
Улыбка исчезла с лица Ирис, и она начала беспокойно двигать головой туда-сюда.
– Так темно, я ничего не вижу, – простонала она.
– Должна видеть! Кому этот портрет принадлежал?
В чертах молодой женщины отражалась все более мучительная и болезненная внутренняя борьба, она стонала, как от непереносимой муки, но Зигрид была неумолима.
– Смотри! – жестко приказала она.
– Я вижу, – невнятно пробормотала Ирис. – Портрет принадлежал женщине со светлыми волосами!
– Как зовут эту женщину?
– Не знаю!
– Сосредоточься! Я хочу знать ее имя!
Звук, похожий на предсмертный хрип, вырвался из побелевшего рта Ирис.
– Я не знаю ее имени, – простонала она.
Зигрид остановилась поразмыслить. Ей нужно выяснить больше… Точно, волосы! Она вложила Ирис в руку одну из льняных прядей.
– Ее волосы! Это ее волосы! – прошептала она.
– Имя! Ты должна назвать ее имя!
– Я не могу, – простонала Ирис. – Она качает головой… она стоит передо мной… Я не должна знать имя. Смилуйся! Пожалей! Это невыносимо!