Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 41)
– Здесь нам поставят навес и приготовят чай, – весело воскликнула Ирис, указывая на могучий дуб, под ветвями которого разросся типичный для севера мягкий, светлый, серо-зеленый, отливающий серебром мох.
– О да! Splendid, quite splendid![166] – восхитилась Фуксия, устремляясь к дубу. – Но только там во мху что-то лежит, – прошептала она, отступая.
– Что же? Боа констриктор? – поинтересовалась Зигрид со смехом.
– Наверное, это какая-то персонификация сна, – усмехнулась Фуксия, и юные прекрасные грации осторожно подошли поближе.
И точно – «что-то» спящее во мху имелось, а именно – молодой человек в элегантном костюме туриста, обладатель прекрасной выразительной головы, покоившейся на закинутых назад согнутых руках, с темными, коротко стриженными волнистыми волосами. Рядом с ним была книга, но на открытых листах, как ни странно, оказались не ландшафтные зарисовки, но ноты. Ирис прочла:
«Летучий голландец», – добавила она таинственным шепотом.
– Боже сохрани! Зигфрид… Да, Парсифаль, «простец святой»![168] – прошептала Фуксия, указывая вниз на прекрасное, молодое, бронзовое от загара лицо.
– Ничего, кроме боа констриктора, который расположился здесь отдохнуть, – тихо засмеялась Зигрид, которую спутницы заразили своим озорством.
– Расположился отдохнуть, – повторила Ирис, – чтобы потом, быть может, с новой силой преследовать бедного Тамино[169].
– Убьем отвратительного червяка, – предложила Зигрид. – Хотя мы и не три черные дамы из «Волшебной флейты», и даже напротив – одеты в белое. Впрочем, цвета не имеют значения!
– Так что берегись! – воскликнула Ирис задорно, подняв свой зонтик как копье. Фуксия и Зигрид сделали то же самое, став рядом со спящим, рот которого предательски подрагивал. – Раз, два, три! – скомандовала она, и три звонких голоса завели знаменитый первый терцет дам, служительниц Царицы ночи, в грудь чужака уперлись кончики зонтов:
– Погибни, чудовище, от наших рук![170]
Тут спавший открыл глаза – два очень темных, смеющихся, больших, опасных глаза…
– Чудовище – это хорошо, – сказал он, не меняя положения. – Но сопрано звучит низковато.
В высшей степени задорный терцет хохота прервал классику старины Вольфганга Амадея, – что еще нужно человеку для наслаждения на одиноком острове в Северном море!
– Я щекотки совершенно не боюсь, – со смехом вымолвил незнакомец, так как три кончика солнечных зонтов во время взрывного веселья еще плотнее прижались к серой блузе странника. Опасное оружие тотчас было отозвано, и Фуксия пропела соло своим небольшим, но приятным голосом, безупречно музыкально:
Ошеломленный чужак приподнялся, сел и в ответ волшебно прекрасным, мягким и в то же время мощным, темным тенором, прозвучавшим как баритон, исполнил другой отрывок из «Лоэнгрина»:
Фуксия издала тихий вопль, когда раздался чудесный голос.
– Я же знаю этот голос! – воскликнула она, задыхаясь от восторга, и странник со смехом наконец вскочил в полный рост.
– Пожалуйста, – сказал он, безупречно склонившись в поклоне, – если три грации поют, нужно же им достойно ответить, по крайней мере. Этот остров, который я сегодня уж бранил на все лады, начинает казаться мне в высшей степени привлекательным.
– Так как культура облекает все это в форму пикника? – спросила Ирис с улыбкой, указывая на слугу, который как раз поджигал спиртовку под медным чайником.
– Окажите снисхождение, милостивая фройляйн дриада, вы сочли меня столь практичным? – спросил неизвестный, восхищенно глядя на нежный девический облик Ирис.
– В любом случае голодным, – с улыбкой ответила она.
– Благодарю вас за доброе мнение! – воскликнул он со странной задушевностью. – О, как отрадно быть понятым чуткой душой, после того как тебя совсем недавно сравнили с нажравшимся и расположившимся на отдых боа констриктором, – при этом он скосил глаза на Зигрид.
– Что? – возмущенно отреагировала она. – Так вы вовсе и не спали?
– Но, многомилостивейшая, войдите же в положение вашего покорнейшего слуги, – ответил чужак смиренно. – Лежу я здесь, во мху, голодный, ропщущий на судьбу, которая заманила меня в эту мышеловку, в качестве поджаристого бекона посулив общество одного человека, дух которого неотделим от чарующего комизма, – и приманка эта оказалась ложной, неважно, по каким причинам. И тут я вижу, как вы, мои дамы, возникаете из-за поворота – видение в белом, три блондинки в разных оттенках. Что же мне было делать: в грязном костюме туриста, я – неотесанный болван, земляной червь, который должен прикрыть глаза, когда их ослепило солнце. Или даже в данном случае три солнца…
– Вы, судя по всему, выступаете на публике с речами? – перебила его Зигрид несколько насмешливо.
– К сожалению, нет, – ответил чужак со вздохом. – Еще раз милостиво войдите в мое положение! Не должен ли человек стать красноречивым, если ему на таком заброшенном острове внезапно встретились люди? То есть я полагаю, что дамы явились мне не только для того, чтобы вновь исчезнуть в тумане, – добавил он все с той же неотразимо чудаковатой обходительностью.
– Ввиду почти готового пятичасового чая это было бы прямо-таки жестоко, – промолвила с улыбкой княгиня Ирис, распаковывая большую жестянку, полную самых изысканных бутербродов.
– Где же я слышала, как вы поете? – живо поинтересовалась Фуксия. – Помогите мне вспомнить, please, because I know your powerful and sweet voice![172]
Но прежде чем незнакомец успел ответить, раздался другой голос – Хохвальда, который как раз вступил в лесной уголок с Сашей и Борисом и возвестил, что компания в сборе, а под сенью дуба дам подстерегала еще одна неожиданность. Из зарослей выбрался маленький, толстый и немолодой господин с коротко подстриженной бородой, которая оставляла свободными рот и подбородок на манер так называемой бороды кузнеца и скрывала его второй подбородок. За очками блестела пара умных глазок, насмешливо смотревших на мир и на людское тщеславие, ибо костюм этого невысокого человека, хотя и добротный, назвать элегантным было никак нельзя. Большая белая плантаторская шляпа на веревочке болталась у него на спине, а огромную лысину он подсушивал и тер при ходьбе большим желтым шелковым носовым платком. И стоило этому маленькому толстому и немолодому господину увидеть вышедшую ему навстречу группу людей, как он с возгласом: «Не-е-е, не может этого быть!» – перешел на потрясший зрителей галоп и бросился на шею князю Хохвальду.
– Профессор, друг! Какими судьбами здесь? – ошарашенно спросил его Хохвальд, освободившись от объятий.
– Откуда я тут буду? – сияя, карлик добродушно ответил на чистейшем саксонском наречии. – Уж пару дней путешествую на каникулах и при этом хотел забраться и на север. Эта штука, остров этот, давно уж меня к себе манил… Моя лодка в пяти минутах отсюда. Ну же, дражайший Хохвальд, представьте меня, пожалуйста, обществу и уж простите великодушно мой наряд!
– Мой дорогой друг, профессор истории из Лейпцига доктор Август Глаухау, – представил его Хохвальд. – Мы познакомились четыре года назад на развалинах Карфагена и вместе спускались вниз по Нилу. Это было долгое путешествие, но прекрасное и незабываемое благодаря вам, дражайший профессор!
– Слушайте, лесть вне программы, – пригрозил маленький господин с абсолютно счастливым лицом. – Прекрасным и незабываемым то путешествие оказалось благодаря вам, бесценный мой Хохвальд! Да, вы же не думаете, что, высунув нос в мир, всегда встретишь человека, который тебя понимает, а к археологии относится так же серьезно? Ну не-е-е. Гляньте-ка вон на этого молодого человека – бывший мой ученик, то есть в истории и археологии… Ну, и он также собрал кое-какие вполне достойные старые вещицы, оружие и мебель, – но с глубиной, с пониманием чего-то, так сказать, что выглядит не особенно нарядно и для салона не годится, не для дурней. Вчера его встретил, он ужасно обрадовался, тоже хотел побродить и, что было в новинку, предложил сопровождать меня как Famulus[173]. Да, вот так! Грести ему еще понравилось, а потом он мне заявил, что кровь бросится ему в черепушку, если ему придется таскаться по острову в жару! Вот такие у меня нынче ученики! – заключил пожилой господин свою филиппику против бедного грешника, который во время его речи со смехом всячески выражал раскаяние.
– Но, любезнейший профессор, вы же должны считаться с несовершенством человеческой природы, – сказал он, получив наконец слово.
– Молодой человек, – потешно-величественно возразил профессор и обладатель славного имени, – молодой человек, вы говорите, как вы это понимаете, а от этого мало проку, хоть вы и учились у меня. Но это все от смены специальности. Все задатки, прекрасные знания – все пущено по ветру! И не надо ухмыляться. Вполне может быть, что вы и поизвестнее меня, но я охотно предоставлю вам пару листиков лавра! Моя домоправительница в Лейпциге использует их для соуса к рагу!