Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 42)
Все засмеялись, и подвергшийся осуждению – громче всех, и профессор вместе со всеми.
– Нет, на этого парня нельзя сердиться, – сказал он. – Он уже представился? Нет? Ага, играем в инкогнито! Ну не-е-е, маски прочь, ибо вы видите здесь, мои дамы, собственной персоной «многократно упоминаемого певца и весьма умелого искусителя»:
Для немцев это означает, что он камерный певец неисчислимых и неназываемых властителей господин Ганс Кройцвендедих аус дем Винкель.
– Что, вы Ганс аус дем Винкель, – вскричала Фуксия, – величайший на сегодня исполнитель Вагнера?!.
– Подающий надежды сын патриция с Рейна! – с упреком вымолвил профессор. – Бисмарк в своем развитии. Но старинный род аус дем Винкелей, с незапамятных пор торгующий жидким рейнским золотом, мог позволить себе отдать наследника учиться на дипломата. Гимназия, университет – везде он проявил себя, слушал у меня историю и попутно изучал древности. Но однажды в Лейпциг явился сумасшедший музыкант, услышал, как он поет… Ну вот, и результат налицо, милостивые дамы и господа! Прощай, Бисмарк, прощай, Римская империя, история и так далее… В остатке – ну «простец святой»…
– Сердечно рад. Вы – скорее за учебу, господин аус дем Винкель, – сказал Хохвальд, протягивая певцу руку. Затем он повернулся к профессору: – Господа, разумеется, мои гости. Вас первого, дорогой профессорок, я не отпускаю, да и господин аус дем Винкель тоже полонен и от нас не уйдет. Но для начала одно признание – я женился!
– Не-е-е, что за разочарования приходится переживать! – воскликнул маленький толстяк в искреннем потрясении. – На Ниле же не было большего врага брака – скажем так, это превосходило даже мою робость по отношению к брачным узам! А теперь женат! Что ж, поздравляю вас сердечно – тут уж каждый должен знать, что делает, и вы, в конце концов, уже очень взрослый. Ваша почтенная фрау супруга здесь?
– Да, – ответил Хохвальд, и при этом ему пришла в голову одна сумасбродная мысль.
Он подвел профессора к собравшейся вместе группке дам и сказал торжественно:
– Одна из них! Ну, скажете, которая?
Профессор протер стекла очков желтым носовым платком и в высшей степени довольно блеснул глазами.
– Послушайте, вы делаете из меня, так сказать, Париса, – пошутил он. – Тогда история с яблоком обернулась в высшей степени неловко, так как тот хороший юноша, Парис, не додумался разделить яблоко. В моем случае дело намного опаснее, ибо надо выбрать лишь одну, так что делить яблоко не получится. Если позволите, милостивейшая госпожа, вас я из ближайшего рассмотрения исключу, – обратился он к мадам Кризопрас.
– Отчего же? – парировала она. – Вам кажется, я слишком стара? По-моему, вы повели бы себя как настоящий Парис, исключив из соревнования в красоте Юнону, мать богов, как слишком старую.
– Ай, разрази меня гром, кажется, тут я угодил в настоящее осиное гнездо, – воскликнул профессор ошеломленно, так что все расхохотались.
Однако мадам Кризопрас уверила его, что как сестра Хохвальда добровольно покинет ряд граций, и маленький ученый, которому все это явно доставляло удовольствие, приступил к испытанию.
– Well[175] – это я?
Фуксия выступила вперед с не ведающим сомнений победоносным сознанием своей нации.
Профессор смерил ее долгим испытующим взглядом.
– Нет, – проговорил он после паузы. – Это не вы!
– Почему же нет? Попрошу обосновать!
– Ну, эк! Да, послушайте, моя прекрасная сударынька, – тот Хохвальд, которого я знаю, верно, прямо-таки ужасно переменил свои взгляды, но тогда, на Ниле, он был большим другом живописи и искусства. Только он никогда не держал за искусство то, что француз назовет corriger la nature[176], а солдат – побелкой кожаной амуниции. Потому я и утверждаю: это не вы!
Фуксия как иностранка поняла лишь половину сказанного добрым профессором на его саксонском, а Борис уловил другую половину, но все же она сообразила, что речь, вероятно, идет о тщательно распределенном по ее лицу слое пудры.
– Что ж, – сказала она, – я поняла. Не особенно-то вы любезны.
– Моя прекраснейшая сударынька, вы же хотели услышать мои резоны, и я не думаю, что сумел бы высказаться более эвфемистично, – возразил профессор с сияющим лицом. – Теперь я продолжу свое исследование, – обратился он к следующей по очереди Саше. – Вы же, наверное, не здешняя?
– Калмыцкая кровь, смешанная с чисто германской. Результат – русская! – весело ответила Саша. – Профессор, идите дальше, и оставим причины, по которым я не жена вашего друга.
– Но моя хорошая наимилейшая сударынька… – начал доктор Глаухау несколько смущенно.
Она прервала его со смехом.
– Я с гордостью называю себя художницей и очень хорошо знаю, что такое красота, и моему дорогому дядюшке Хохвальду это тоже точно известно, – сказала она так доброжелательно, с таким тактом коснувшись сути дела, что маленький профессор невольно склонился поцеловать прекрасную руку некрасивой.
Ирис же быстро выступила вперед, ближе к ученому, взяв Зигрид под руку.
– Что ж, теперь уж выбор невелик, – сказала она со своей прелестной улыбкой. – Мы две сестры, выбирайте нужную.
– Пусть кто-нибудь скажет мне, что такое нордическая кровь, – воскликнул доктор Глаухау с восхищением знатока. – Светлые волосы, розовые краски, как прекраснейший цветок персика, голубые глаза – да-да, не-е-е, не-е-е! Именно так! Что же касается выбора, тут, скажем, определенно посложнее… Ан нет, вовсе нет! Ибо мое сердце все уже решило за моего Хохвальда: такие милые ясные фиалковые глаза, в которых видно беспредельно доброе сердце, вот его выбор! Приидите к моему отцовскому сердцу, деточка… Я непременно
И профессор, под всеобщее одобрение без дальнейших церемоний притянул Ирис к своей груди и одарил поцелуем, чем доставил всем присутствующим истинное удовольствие.
Меж тем вода в котелке вскипела, чай был приготовлен, и неожиданно расширившаяся компания расположилась вокруг старого дуба, а Ирис исполняла обязанности хозяйки стола, разливая душистый крепкий напиток и болтая так весело и непринужденно, как возможно только на природе, под сенью зеленых деревьев.
Князь Хохвальд немедленно начал склонять знаменитого археолога к более длительному пребыванию в его доме, Ирис поддержала эти уговоры, хотя профессор не хотел принимать приглашение.
– Вы же не можете пройти мимо такого дома, господин доктор, такого интересного своей архитектурой и с совершенно неисчерпаемой сокровищницей: там и мебель старинная, и коллекции диковин, живопись и другие предметы искусства, – сказала Ирис, выискивая для профессора сэндвичи с трюфельным паштетом из бекаса, которым он явно отдавал предпочтение. – И таких бутербродов у нас дома намного больше, – поддразнила она.
– Послушайте, вы просто ангелочек, – произнес профессор растроганно, допив шестую чашку чая и снова подавая ее Ирис для наполнения. – Ваш старый дом, полный предметами искусства, чертовски для меня привлекателен, но, мой дорогой Хохвальд, честно говоря, я желал на каникулах подышать свежим воздухом, вдохнуть его полной грудью…
– И с этим у нас все превосходно, – перебил его Хохвальд. – Во-первых, наши гости вольны делать, что им заблагорассудится; во-вторых, мы живем на земле, где с одной стороны – морской воздух, с другой – лесной озон удовлетворят любую вашу потребность подышать; в-третьих, вы от нас сможете ежедневно совершать вылазки по воде и по земле к местам, которые археологически еще сравнительно мало разработаны, и, в-четвертых, на случай дождливых дней интересных материалов в самом доме – на месяцы изучения.
– Я же совсем не думал, что вы живете в сельской местности, мой наидражайший Хохвальд, – вымолвил профессор задумчиво. – Вы меня почти уже склонили к тому, чтобы беззастенчиво воспользоваться вашим гостеприимством. Могу ли я спросить, где именно находится ваш дом?
Хохвальд дал подробное описание места и при этом однажды употребил выражение «мой замок».
– Слушайте, – промолвил маленький ученый, – судя по вашему описанию, это должно быть аристократическое владение. Но из ваших слов на Ниле я понял, что вы, собственно, живете в Берлине. Как же называется ваше имение?
– Хохвальд, дорогой профессор.
– Хм! Хм! Мне приходилось как-то слышать об одном сказочном в своем роде замке, где Тициан встречается с Рафаэлем, но этот замок принадлежит одному из королевских приближенных, их высочайшей знати – какому-то князю Хохвальду.
– Так и есть, дорогой профессорок, и только один князь носит такое имя – ваш давний почитатель с Нила.
При этих словах из рук ученого выпал прекрасный сэндвич с паштетом из бекаса и угодил прямо в мох, и, конечно, намазанной стороной вниз.
– Сила тяжести, – со смехом проговорила Ирис и приступила к поиску замены.
– И вы, вы князь фон Хохвальд? Я же с вами совсем не церемонился и вашу чудеснейшую супругу, ваше сиятельство, расцеловал? Не-е-е, послушайте, это было нехорошо с вашей стороны.
– Профессор, где же логика? – рассмеялся Хохвальд. – Почему же с моей стороны нехорошо то, что