Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 44)

– Прекрасный старый сундук, не правда ли? – спросил князь и попытался быстро перевести разговор на другие предметы: – Взгляните, вот нюрнбергский кубок шестнадцатого века…

– Так точно, хорошая работа, рисунок точный, подлинный, – кратко отреагировал профессор. – Но вот сундук… Вы и правда приобрели его как старинную вещь?

Теперь князь, почувствовав на себе взгляд Спини, прибег к героическому средству: он поступился всей своей репутацией знатока древностей – не каждый коллекционер способен на такое самопожертвование во имя ближних.

– Ну конечно, дорогой профессор! Это прекрасная подлинная вещь!

– Нет, ну вот уж нет! – вскричал маленький ученый в полнейшей ажитации. – С этим вас ужасно надули. Небось еще и бешеные деньги содрали! Да, знаем мы этих мошенников! Червоточины тут просверлены – древоточцы, конечно, работают очень красиво, но здесь, однако, все выглядит жестковато. И еще два слабых места у них. Во-первых, оковка. Изготовитель не имел достаточно времени для того, чтобы она проржавела, и патина нарисована. Да! Во-вторых – герб! Этот орнамент и рисунок вообще из более поздней эпохи, одним словом – из Позднего Ренессанса, когда дело шло к упадку и переходило в барокко. Вот такую сыграли с вами шутку!

– Но, дорогой профессор, – перебил его князь, – не хотите же вы этим сказать, что…

– Что существуют целые организованные сообщества по изготовлению «антиквариата», особенно в Италии?!. – разгневанно возопил профессор. – Да, именно это я и хочу сказать! Да, да! Я взял на заметку одного персонажа на виа Порта Росса во Флоренции! Я уже намекнул властям, чтобы это рукоделие пресекли. Послушайте, дражайший мой Хохвальд, вы своим свидетельством могли бы помочь мне в борьбе против этой банды разбойников!

– Ах, дражайший профессор, к чему это? Кажется, итальянские суды рассматривают подделку антиквариата как вполне законное дело, и мы мало что изменим и лишь наживем массу неприятностей. Так что оставим южанам самим друг с другом разбираться и отправимся лучше на воздух, на террасу!

С этим Хохвальд пошел вперед, а профессор последовал за ним с ворчанием.

– Да-да, – сказал он Спини, – если человек однажды что-то такое купил, ему не больно-то хочется везде трубить об этом, дабы другие вели себя поумнее… Но вот, скажу я вам, попадись мне только изготовитель того сундука – отдубасил бы от души!..

В праведном гневе за неслыханное издевательство над его познаниями в области антиквариата, обычно галантный ученый и не подумал пропустить Зигрид вперед при выходе на террасу, так что она вместе со Спини оказалась там лишь тогда, когда все уже расселись. Несмотря на это, Зигрид все же подвинула свое плетеное кресло между сидящими так, что расположилась прямо напротив кавалера, ибо желала наблюдать за ним – сцена перед сундуком там, внутри, дала ей повод для размышлений. Почему Марсель Хохвальд решительно не захотел поддержать беседу и оборвал ее в самом начале? Почему Спини, с его знанием древностей, стоял рядом с каменным лицом и не принял участия в разговоре, определенно для него интересном? Почему он неотрывно глядел на князя очень странным взглядом, похожим на взгляд голодной пантеры, и почему, наконец, князь откровенно уклонялся от того, чтобы вовлечь Спини в разговор, ведь ему-то известно, что кавалер такой же знаток, как он сам и Глаухау? Что не так с этим сундуком? Не здесь ли таится ключ к недомолвкам князя относительно навязанного ему гостя? Зигрид решила во что бы то ни стало с этим разобраться: если куст встряхнуть как следует, все птицы сами из него вылетят.

На террасе было сказочно красиво. Царила одна из тех теплых летних ночей, блаженных нордических даров: на черно-синем горизонте мерцали звезды, и большой бледный серп луны отбрасывал на тихую землю неяркое серебристое сияние, свойственное все же только северу. Луна поднялась наискосок над террасой с ее пальмами, лаврами и кустами рододендрона в массивных деревянных кадках, с ее цветущими азалиями во всех оттенках – от нежнейшего розового до пламенеющего пурпура и снежно-белого; их короткое великолепное цветение рассеивалось лепестками у моря, и оно играючи, с тихим шорохом и плеском, бросало свои волны на белые мраморные ступени, словно лаская эти нежные прозрачные лепестки, а бриз уносил их в прохладные глубокие воды…

Бледный лунный свет оставлял на волнах серебряный след, терявшийся в темноте ночи, где из наползающей стены облаков кроваво-красным сверкали зарницы далекой грозы. Во время одной из таких вспышек, на мгновение распростершей таинственное, почти демоническое сияние над темным морем, Спини обратил к профессору свое бледное лицо с удивительными глазами.

– Имя Августа Глаухау, историка и археолога, мне хорошо известно, – любезно завел он разговор. – Но я не знал, что вы также и геральдист.

– Глубокоуважаемый господин, – воскликнул профессор с жаром, – геральдика есть вспомогательная дисциплина для истории, ее поддержка и опора! Но, к несчастью, все еще сильно распространена очень глупая и свидетельствующая о недостаточном разумении идея, будто знание гербов – лишь детская забава для дворян. И правда, если человек считает себя геральдистом, если он собирает и наклеивает в алфавитном порядке оттиски печатей и перстней с весьма небрежно гравированными гербами, это вполне резонно почитать совершенным ребячеством. А между тем геральдике и генеалогии исследователь обязан весьма важными сведениями, и в археологии позволяет с большей уверенностью определить – как, например, в случае с тем прекрасным ларцом с гербом Бьянки Капелло, к какой геральдической эпохе восходит рисунок герба.

– Это правда, – произнес Спини задумчиво, – мы придаем искусству геральдики все еще слишком мало значения.

– И к тому же это ни в коем случае не сухое знание, – добавил от себя Хохвальд, – ибо саги, легенды и факты, которые сплетаются вокруг гербов наиболее древнего происхождения, нередко пронизаны чудесной поэзией, часто – потрясающим трагизмом. И тот, кто считает, что генеалог, с его цифрами, датами и именами, занимается чем-то скучным и занудным, поистине не прав, ибо при сопоставлении этих дат и имен перед ним разворачивается история тех, чье существование стало лишь звеном в длинной цепи, а тому, что генеалог читает между строк, могли бы позавидовать многие драматурги и авторы романов.

– Скандальные истории, – вставила мадам Кризопрас. – И правда, в те времена сочинителям приходилось потруднее: ни телеграф, ни Всемирный почтовый союз не распространяли эти истории с чудесной быстротой. И так как сплетники не могли это обсуждать, такие вещи становились «поэмой» или «трагедией» – смотря по содержанию, и ныне ученые генеалоги, обнаружив их, чувствуют себя глубоко потрясенными.

Ирис невольно засмеялась.

– Ах, – проговорила она потом, – есть же особая прелесть в том, чтобы листать хроники прошедших дней, читать старые письма и дневники. По крайней мере, меня это очень привлекает. И кстати, возвращаясь к легендам гербов: я завела отдельную книгу, в которой собираю саги и факты, связанные с происхождением или изменением родовых гербов. У нас в библиотеке немало старых хроник и генеалогических трудов, из которых можно извлечь весьма примечательные вещи.

– Все так, – подтвердил профессор с улыбкой. – И к тому же, собственно, колоссально любопытно, как часто факты недавнего времени согласуются с давно сложившимися сагами. Напомню вам лишь о дочери лесного короля – геральдической фигуре Эрленштайнов, о крюках для котла Деккенов, стенном якоре Хацфельдов, о белых розах Равенсберга…

– Ах, об этом вы должны нам рассказать, – оживилась Зигрид. – Я однажды уже слышала об этих белых розах, и признаться, они пробудили мое любопытство.

– Ах да, пожалуйста, – присоединилась к просьбе Ирис. – Это будет хорошая история для моей книги саг.

– Ну, прямо-таки хорошей эту историю не назовешь, – возразил профессор, – скорее уж, она по-настоящему страшная!

– Лучше расскажем что-нибудь веселое, – серьезно произнес князь Хохвальд.

– Ах нет, Марсель, вечером так прекрасно немножко побояться! – вдохновенно воскликнула Ирис. – Конечно, для этого лучше бы сидеть в темной комнате при свете потрескивающего камина, но море с грозовыми зарницами, пожалуй, тоже подойдет!

– Так что пожалуйста, господин профессор, – белые розы Равенсберга, – повторила просьбу Зигрид.

– С огромным удовольствием, моя прекрасная фройляйн, – сказал маленький ученый, не имевший ни малейшего представления о том, кто, собственно, Зигрид и хозяйка замка, каково их родовое имя. И он спокойно начал свой рассказ: – Равенсберги принадлежали к старинной швабской родовой знати, уже во времена Барбароссы в документах упомянуты два рыцаря с таким именем, которые участвовали в крестовых походах; также один Равенсберг сопровождал короля Энцо[177] и вместе с ним попал в плен. Согласно одной дворцовой книге турниров того времени, каковую дворцовые священники вели со всей возможной обстоятельностью и точностью, тогда фон Равенсберги имели в гербе «серебристо-белое поле с тремя кроваво-красными розами в нем, с отсутствующей семенной коробочкой»[178]. Следующий представитель Равенсбергов попал в исторический эпизод высокого трагизма, и с этим, собственно, и связано изменение их герба, пусть даже и в другом смысле, нежели у трех черных львов Швабии, правая передняя лапа которых поднята «в вечное напоминание о невинно и несправедливо пролитой крови последнего Гогенштауфена, окрашена кроваво-красным и предъявляет обвинение». Таким королевство Вюртемберг еще и сегодня несет герб Швабии в расколотом золотом щите, рядом со своими черными оленьими рогами в три ряда. Ну так вот: Конрадин Гогенштауфен, королевский отпрыск, со своим другом и братом по оружию, Фридрихом Баденским, австрийским наследником, отправился в Неаполь, чтобы воцариться над этой великолепной землей, надеть на свою светлую голову ее корону, – корону, к которой разбойничьи руки самовольно тянул сперва императорский наместник Манфред, а потом Карл Анжуйский[179]. Узурпатор Манфред поплатился за свои королевские амбиции на поле боя у Беневенто, тогда как Капетинг удержал сицилианскую корону, а юного Конрадина с его спутниками бросил в узилище. Среди сопровождающих находился и один Равенсберг, он сумел избежать заключения, бесславно покинув своего несчастного господина после катастрофы при Тальякоццо и перейдя на сторону Карла Анжуйского. Да, хронист сообщает, что тот Энцио фон Равенсберг командовал ландскнехтами, окружавшими место кровавой расправы, когда светлейшая голова Конрадина упала на эшафот на площади Меркато в Неаполе. Тоска по дому, а возможно, и муки совести заставили Энцио фон Равенсберга вернуться в Швабию, но еще раньше туда дошли слухи о его позорном предательстве. Родня, глубоко возмущенная изменой немца, отказала ему в гостеприимстве, а император подверг предателя и отщепенца изгнанию и велел изменить герб таким образом, чтобы вместо серебристого фона щит был теперь окрашен кроваво-красным, символизируя кровь Конрадина фон Гогенштауфена, тогда как красные розы впредь на этом фоне должны были стать белыми – от стыда. Роду предписывалось носить такой щит до той поры, пока один из Равенсбергов собственной кровью не искупит предательство последнего Гогенштауфена, и только когда кровь кого-то из Равенсбергов прольется, щит очистится и снова станет белым, а розы вновь окрасятся в пурпур. Оказавшийся вне закона преступник долго скитался по свету, лишенный друзей и покоя, но не нашлось ни меча, ни алебарды, которые пролили бы его кровь. Женатый на одной франкской даме, которая настолько его любила, что последовала за ним в изгнание, несмотря ни на что, он умер в собственной постели вполне бюргерской смертью, неотрывно глядя на щит с «побелевшими от стыда» розами. «Я так хотел бы, – вскричал он, умирая, – чтобы вы, белые розы Равенсберга, стали вестниками смерти и объявляли Равенсбергам, когда приходит время умирать, чтобы они были готовы предстать перед Судией. Белые розы – вы будете розами смерти, пока кровь Равенсберга не искупит позора!..» Вот так и возникла легенда о белых розах Равенсберга, – заключил профессор. – Однако, – немного поколебавшись, продолжил он, – самое странное, что в течение веков с тринадцатого столетия до наших дней ни один Равенсберг не умер иначе, чем дома, в собственной постели. Они имели немало заслуг в войнах всех времен, но ни один Равенсберг не пал на поле боя, и белые розы остаются белыми уже шесть столетий. Только последний носитель этого имени…