Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 34)
Прочитав последний постскриптум, Ирис опустила на колени листок, исписанный элегантными вытянутыми буквами, украшенный фиалками и пахнущий кожей, и посмотрела на своего супруга.
– Поразительно, какой у Ольги талант устраивать переполох, – после недолгой паузы вздохнул он. – Чувствую себя загнанным в угол. Но ничего не поделаешь: напишем во Флоренцию «Добро пожаловать!». Возьмешь на себя «княгиню Фуксию», Ирис, хорошо? А я этого кавалера… О, Ольга, зачем ты мне еще и
– О, Марсель!
– Нет, Ирис, я уверен, ты знаешь меня и не сомневаешься, что я ценю людей по их образованию, а не по рождению. Но об руку с развитием интеллекта должно идти и сердечное развитие, ибо что за польза от внешне лощеного человека, характер которого далеко не безупречен? Именно этого я опасаюсь в отношении обоих навязанных нам гостей. Однако отчего ты так задумалась, дорогая моя?
– Из-за письма, – ответила Ирис. – Прежде всего о Зигрид, о том, как она изменилась!
– Зигрид… Но нет, – перебил себя князь, – ты знаешь, я не поклонник твоей сестры, но это не должно склонить меня судить о ней несправедливо.
– Но она для меня загадка, Марсель, – воскликнула Ирис, покачав головой. – Подумай, ведь до того момента, когда ты вошел в нашу жизнь, она ведь любила, заботилась и думала только о папе да обо мне, она меня баловала, нежила, все прощала. И вдруг такая резкая перемена. И как я должна это понимать?
– Надеюсь, она сама как-нибудь разрешит для нас эту загадку, – ответил Хохвальд, у которого имелись кое-какие соображения, но он не хотел делиться ими с Ирис. – Человек подвержен переменам, а в жизни порой выпадает полоса «бури и натиска», которую надо преодолеть. Возможно, как раз сейчас Зигрид переживает такие времена, своего рода поворотный пункт. Многие быстро его преодолевают или выплескивают, другим нужно время, чтобы привести себя в порядок и пережить брожение в душе. Полагаю, такой характер, как у Зигрид, лучше всего оставить наедине с собой, пока ей самой не захочется вернуться на круги своя. Что касается Ольгиного письма, тут и правда есть о чем подумать, кроме Зигрид, – я имею в виду случай Бориса и Фуксии.
– Да, – живо откликнулась Ирис. – Ольгины слова о невестке звучат раздраженно, тебе не показалось?
– Вне всякого сомнения, малышка, – согласился князь. – Теперь мы увидим, что нечто подгнило-таки в Датском королевстве. Надеюсь, все как-то образуется, – иначе Борису придется туго – ему действительно нужна энергичная, но все же любящая жена. В наличии энергии у «мисс I reckon из Нью-Йорка» сомневаться не приходится. Она добивалась своего с похвальной настойчивостью – с самого начала намеревалась стать княгиней, как однажды милостиво мне разъяснила.
Ирис кивнула и снова развернула письмо.
– Есть третий пункт, который заставляет меня призадуматься. Я имею в виду кавалера или, скорее, предложение Зигрид позвать его сюда. Тут тоже не без перемен, Марсель, ведь Зигрид всегда его терпеть не могла.
– Но Ольга же написала о причине – Саша! – сказал князь, однако Ирис покачала головой с недоверием.
– Синьор Спини с того самого дня, как мы познакомились с ним в Риме, всегда тенью следовал за Зигрид, – произнесла она задумчиво. – Она никогда его не поощряла, наоборот, но я видела, что он не сдавался, напротив – постоянно стремился к своей цели. Ему никогда и в голову не приходило искать Сашиной любви, и готова поспорить, сейчас он в этом заинтересован так же мало, как и прежде. Почему же ей хочется оказаться здесь вместе с ним? Я обычно не нервничаю по пустякам, Марсель, но должна признаться, что это меня слегка тревожит!
Князь Хохвальд очень спокойно закурил сигару.
– Благодаря Ольгиному дружескому участию, мне ничего не остается, как пригласить его. Но если Зигрид считает, что здесь сможет играть с ним в кошки-мышки, то она ошибается, – тут мой дом, и я здесь хозяин. Так что будь спокойна, любимая! Хуже всего, что теперь придется пожертвовать нашим прекрасным покоем… Правда, рано или поздно мы все равно должны были явить себя миру, но все, что он может предложить нам, никогда не будет столь чудесно, как эти пятнадцать месяцев, проведенные наедине… Теперь нам придется делиться с другими!
– О, Марсель!
Ирис выскользнула из своего кресла и опустилась на колени рядом с супругом, положила голову ему на грудь и взглянула на него увлажнившимися прелестными синими детскими глазами.
– Марсель, ты и вправду не изнываешь от скуки, тебе достаточно лишь меня? – спросила она робко.
Тогда он взял ее светлую головку двумя руками и поцеловал в чистый лоб.
– Как ты можешь говорить о достаточном, о скуке, любимая, когда только благодаря тебе я нашел средоточие, начало и цель моего бытия? Скорее уж я должен спрашивать, хватает ли тебе серого северного неба и этого узкого клочка земли?
– Любимый, дорогой, старый, глупый Марсель, – рассмеялась она сквозь слезы. – Да, Италия прекрасна, а другие страны, возможно, еще прекраснее, но для сердца лучше всего все же родина, и мой дом – Хохвальд. Только вчера, когда ты был в отъезде и я осталась дома одна, меня с такой силой пронзила мысль, что Хохвальд, где есть ты и Зигфрид, – всё для меня. Когда над моей головой под легким летним бризом шелестели дубы и буки, шептали высокую песнь родины, и прилив со своим сладким мечтательным «Та́ласса! Та́ласса!..» поднимался к террасе, я ощутила, что не в силах с этим расстаться, что сердце мое приковано к этому месту каждой волной, которая бьется о берег!
Князь Хохвальд нежно провел рукой по ее светлым волосам и по ее горящей щечке.
– Как же я счастлив, что ты полюбила мою родину, – сказал он бесхитростно. – Здесь я провел свое детство и двадцать одиноких лет, когда мне казалась, что я не имею права на радости этого мира.
– Это долгий срок, Марсель! – проговорила Ирис серьезно, все еще стоя перед ним на коленях.
– Тебе выпало исцелить меня, так было предопределено, – ответил он, очевидно взволнованный.
– И все же ты никогда не говорил, что за заблуждение так долго тебя мучило, – добавила она, вопросительно взглянув на него.
– Когда ты стала моей, оно было погребено, и пусть покоится с миром, – сказал он очень серьезно и сердечно.
И Ирис тут же поняла его со всем тактом истинной любви.
– Оставим в покое навечно. И, если бы это зависело от меня, хорошо бы, чтоб оно никогда не воскресло.
– Как бы оно посмело! Перед моим солнышком тают любые тени, – с любовью произнес Хохвальд. – Разве что во сне еще иногда всплывают неясные воспоминания о том времени, обычно же для меня теперь все ясно и светло – благодаря тебе, Ирис! Но сны я вижу довольно редко, у меня никогда не было привычки, подобно Ольге, вечно рассказывать длиннейшие истории из своих сновидений. Она ведь и в этом письме сообщает, будто ей и здесь в прошлом году снилось нечто ужасное?
– Да, Марсель! Но Ольга любит все преувеличивать.
Князь Хохвальд еще раз ласково пригладил шелковистые и мягкие, как лебяжий пух, льняные волосы Ирис.
– Тебе ведь тоже иногда что-то снится, Ирис? – поинтересовался он, немного помолчав перед этим.
– О да, – улыбнулась она. – Всякие глупости, конечно.
– Но не страшные сны, правда?
– Нет, страшными, пожалуй, их не назовешь, – ответила она задумчиво. – Это ведь… Но ты не должен надо мной смеяться, Марсель!
– Никогда, Ирис.
– Это действительно странно, – продолжила она, – что мне так часто снится одно и то же, и только здесь, в Хохвальде. Поначалу я всегда просыпалась, и сердце билось изо всех сил, теперь же этот сон больше не пугает меня, несмотря на то что он часто возвращается, и точно таким же, как в первый раз.
– Совершенно естественно, Ирис. Ты об этом думаешь, и во сне вымысел прокручивается в твоем мозгу, когда его не контролирует сила воли. Если бы сновидения раз от раза оказывались разными, тут в игру вступили бы другие впечатления, другие факторы.
– Но я никогда не вспоминала этот сон, отправляясь в постель, только изредка днем! – с живостью воскликнула Ирис.
– Ты должна мне его рассказать, любимая!
– С удовольствием. Итак, мне снится, что я где-то иду, стою или сижу – и место, где это происходит, единственное, что меняется в этом сне. Я вижу, как рисую, вышиваю, играю на скрипке, гуляю или делаю что-то еще – короче говоря, внезапно, но меня это ничуть не страшит, появляется некая дама в очень простом черном платье, белый треугольный кружевной платок повязан на голову так, что средний его уголок падает ей на лоб. На кого она похожа, не могу точно сказать, но думаю, что на меня саму, или на Зигрид, или на портрет в белом сафьяновом футляре, который мне отдал папа, – помнишь, Марсель?
– И?.. – нетерпеливо спросил он.
– И в руках она держит волосы, свои собственные отрезанные светлые волосы, и маленький букетик белых моховых роз, которым указывает на красную полоску вокруг своей шеи. И букетиком же манит меня, и я тотчас иду за ней, ведь она смотрит на меня ласково, и она очень красивая, хотя и сильно похожа на меня, – перебила себя Ирис, проказливо взглянув на мужа.