Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 35)
– Сначала сон, комплименты потом, – поддразнил ее он, но явно преодолевая некоторое внутреннее сопротивление.
– Да. Итак, дама с белыми розами идет передо мной на морскую террасу и указывает там на одну бойницу в старом крыле замка – в западном, ты знаешь. И затем я вижу, как в этой бойнице мерцает едва заметный красный огонек… И когда я его замечаю, она снова манит меня и ведет по замку – я имею в виду по-прежнему его старую часть: сквозь длинные низкие переходы, по узким крутым витым лестницам, которых, возможно, тут и вовсе нет, до какого-то более широкого прохода, где стоят старые шкафы и лежит всякий хлам. И вот перед одним таким старым то ли ящиком, то ли шкафом она меня останавливает, смотрит на меня и затем исчезает, и в этот момент я всегда, к счастью, просыпаюсь, ибо в одиночестве я совершенно точно не смогла бы оттуда выбраться. Но я так часто проделывала этот путь во сне, что в том широком проходе, который выглядит как караульня, мне знакома уже каждая сломанная табуретка, – с улыбкой завершила Ирис свой рассказ.
– И ты ни разу не предприняла туда экспедицию при свете дня? – спросил Хохвальд странно напряженно.
– Берегу себя, – засмеялась она, вскакивая. – Излишнее любопытство никогда не входило в число моих пороков. Итак, теперь ты знаешь мой сон, в котором нет ничего таинственного или ужасного, но тем не менее я с удовольствием никогда его не видела бы. И теперь, если мы собираемся к старшему лесничему, нам пора выходить. Десять минут мне нужно, чтобы переодеться, а письма Ольге, Фуксии и Спини мы можем написать и попозже, правда? Но еще вопрос: мы поедем верхом или в экипаже?
– Думаю, верхом, Ирис!
– О charmant![153] До скорой встречи!
И она вылетела – белая стройная фигурка; Хохвальд слышал, как она напевает в холле своим звонким голосом…
– Вот, значит, как, – сказал он, в глубоких раздумьях поднявшись из-за своего письменного стола. – Вот, значит, как! Но я не сдамся – ее молодую жизнь эта тень не должна и не посмеет омрачить и отравить, повергнуть навсегда в прах. И пока Ирис под моей защитой, я буду бороться за покой и мир в ее душе.
И недели не прошло с того июльского утра в Хохвальде, как в один прекрасный, яркий солнечный день к порталу замка, где Марсель и Ирис Хохвальд встречали гостей, подкатили два экипажа, заранее отправленные на железнодорожную станцию: мадам Кризопрас с Сашей и Зигрид, а также недавно обретший княжеский титул Борис со своей супругой. Громкие радостные приветствия, объятия, вопрошания – ибо семья Кризопрас, несмотря на всю свою поверхностность, была все же добросердечной, и родственные чувства отнюдь не были ей чужды. Саша просто светилась от радости, что сможет побыть со столь любимыми людьми, и Борис, изъясняясь великолепнейшим сленгом, уверял, что «ужасно» обрадовался этому путешествию, и это живо подтверждал его поистине изумительный дорожный костюм. На княгиню Фуксию Укачину-Кризопрас, урожденную мисс Грант, не так-то просто было произвести впечатление, и все ее «O, very splendid, very grand, indeed[154]» совершенно ничего не значили – бедняжка никогда еще не видела имения, столетиями остававшегося во владении одного знатного семейства, и имела самое смутное представление о том, что такое родовое гнездо ценностью превосходит все нынешние резиденции миллионеров в Новом Свете, вместе взятые.
А Зигрид? Зигрид выглядела оживленной, смеялась, шутила, спрашивала, ахала над розовыми кулачками и голубыми глазками малыша Зигфрида… Она тоже при встрече обняла Ирис и шутя пожала руку князю, но мадам Кризопрас написала правду: Зигрид изменилась. Она – сама сдержанность, само спокойствие – теперь цеплялась за любое слово, вступала в каждую словесную баталию, и Ирис за первый вечер, проведенный с Зигрид, словно оцепенела, и к этой ее скованности примешивалось что-то вроде досады и самого болезненного разочарования. Что вообще заставило Зигрид так отдалиться? Надо как следует за нее взяться, поговорить по душам – и тогда, тогда тень наверняка рассеется!
В то время как Ирис больше наблюдала за сестрой, Марсель Хохвальд сосредоточил внимание на молодоженах и мысленно сравнивал свой и их медовый месяц. Он при всем желании не мог бы даже на час оказаться марионеткой в руках жены, а именно это произошло с добряком Борисом: тот, как борзой пес, постоянно гонялся за высказанными и невысказанными желаниями своей супруги и бросался исполнять любую ее потребность, обозначенную взглядом или словом. Сравнение, которое князь проводил между Фуксией и Ирис, было далеко не в пользу первой.
Мадам Кризопрас чувствовала себя совершенно разбитой после путешествия по железной дороге и жары в купе.
–
– Послезавтра, – коротко ответил Хохвальд и, не удержавшись, добавил: – Раз уж
Только что полусонные глаза мадам Кризопрас вновь широко распахнулись: она взглянула сперва на группу в другом конце салона, в которой находилась Саша, потом посмотрела на Зигрид, которая рылась в ящике с фотографиями, и только потом – на своего брата.
– А что же, разве тебе его визит неприятен, Марсель? – спросила она удивленно.
– Приятен? – переспросил он. – Дорогая Ольга, если ты рассматриваешь его в качестве будущего зятя… – Он осекся.
– Это еще не значит, что он для тебя всегда желанный гость, – закончила за него мадам Кризопрас. – Ты же это хотел сказать, да? Но почему же, дорогой, ты сразу об этом не написал? Мы же во Флоренции принимали его ежедневно! – При этом она пожала плечами.
– Но, Ольга, ты сообщила, что уже пригласила его по предложению Зигрид, – ответил Хохвальд со смехом и без едкости. – Разве не было бы невероятной грубостью не отправить немедленно приглашение, которого человек, судя по всему, уже ожидал?
– Разумеется! – согласилась мадам Кризопрас. – Но мне никогда не приходило в голову, что Спини тебе не по душе!
– Нет, это не тот случай, дорогая Ольга, – сказал князь, как и прежде, без строгости. – Однако, откровенно говоря, я не очень хотел бы принимать его у себя… Мы никогда об этом не говорили, но думаю, что Ирис тоже не особенно ему симпатизирует. Он ловкий человек, разносторонне образованный, это правда, но все же балансирует на грани авантюризма. Женщины не всегда это видят так четко, как мужчины, так как у нас, мужчин, больше возможностей заглянуть за кулисы, и я, к сожалению, хотя и невольно, но бросил взгляд на закулисье жизни Спини, и одного взгляда мне хватило. Но теперь уж ничего не изменить, он приедет, так что сделаем хорошую мину при плохой игре!
– Сделаем, – согласилась мадам Кризопрас. – Но мне очень жаль, что я навязала тебе нежеланного гостя, Марсель! Мне никогда это не пришло бы на ум, если б Зигрид не дала мне ясно понять, что этот визит может стать единственным в своем роде шансом для Саши. И так как Саша, к сожалению, так похожа на своего покойного отца…
– Да, Зигрид умилительна в своей дружбе, – прервал Хохвальд старую жалобную песнь своей сестры о непривлекательности покойного Кризопраса настолько иронично, насколько это позволяло его доброе сердце.
Зигрид же продолжала перебирать фотографии, улыбаясь и не вмешиваясь в происходивший рядом разговор – она дала мадам Кризопрас удалиться, а позже, когда Хохвальд вернулся в салон, привлекла к себе вопросом об одном изображении.
– Давеча я не хотела противоречить тете Ольге, – добавила она потом несколько неожиданно, – но ты ведь лучше, чем я, знаешь ее и знаешь, как часто она с энергией и энтузиазмом хватается за любое слово, произнесенное отчасти в шутку, отчасти необдуманно… Так что полностью беру на себя вину за приглашение кавалера.
– О, оставим эту тему, дело сделано, – быстро ответил Хохвальд. – Он приедет, так что ни к чему и дальше говорить об этом, не стоит нарушать мир и покой.
– Да, но если у тебя такие сильные резоны против него… – произнесла Зигрид и впилась взглядом ему в лицо.
– Что ж, вероятно, их тоже можно было бы оспорить.
– Оспорим, – засмеялась она. – Выкладывайте все, господин зять!
– Выкладывать? Что именно?
– Ну, что ты имеешь против кавалера – пардон, против маркиза Спини.
Князь Хохвальд вновь поднялся из кресла, в которое было опустился.
– Прости меня великодушно, Зигрид, я до сих пор уважал секреты Спини и не стану их разглашать теперь, когда он прибудет под мой кров в качестве гостя! Ты понимаешь это, не правда ли?
– Это зависит, – ответила она, откинув назад голову, с толикой духа противоречия, что иногда делает привлекательных юных дам очень пикантными, – это зависит всегда от подробностей, Марсель! Во-первых, слово «тайна» само по себе чудесно провоцирующее…
– В чем же здесь провокация? – перебил он ее. – Если у тебя, к примеру, вставные зубы или накладные волосы и никто этого не замечает, то это твоя тайна, и для меня тут нет абсолютно ничего провоцирующего…
– Во вставных зубах и волосах нет ничего порочащего честь, ничего мрачного или опасного для общества, – настаивала Зигрид, не отрывая от Хохвальда пристального взгляда.
– И кто же тебе сказал, что тайна Спини заслуживает одного из этих определений? – спросил он холодновато.