Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 36)
– Что ж, ты сам, всей этой таинственностью, – дерзко бросила она в ответ.
– Вот как? – произнес князь очень мирно. – Ну, тогда ты либо услышала больше, чем я сказал, либо я очень неаккуратно выразился. Хотя в делах, которые требуют, возможно, особой щепетильности, обычно я подобных ошибок не допускаю, но впредь буду осторожнее…
– Да, да! – воскликнула Зигрид, звонко расхохотавшись. – Как там поет Базилио в «Севильском цирюльнике»? «Клевета вначале сладко ветерочком чуть-чуть порхает…»[155]
– Не слишком подходящая цитата, Зигрид, – перебил ее князь, который начал терять терпение. – Я вовсе не возводил на Спини поклепа – до сей поры я без малейшей зависти предоставлял это сплетницам. Кроме того, у меня нет ни малейшего интереса вредить ему!
– И все же ты делаешь это, скрывая, в чем тут дело, – не унималась Зигрид.
– В чьих глазах я ему повредил? В твоих? – спросил он резко. – Или в глазах моей сестры? Я вправе обратить внимание последней, что кавалер твой горячий поклонник, а вовсе не моей племянницы, так что честное заявление, что я предпочел бы другого свояка, едва ли можно счесть совершенно досужим!
– Ах, – молвила Зигрид, становясь серьезной, – теперь наша беседа переходит в совсем другую фазу. Предполагается также, что я хочу отдать свою руку Спини…
– В этом случае я, в силу своего положения, как твой опекун, отклонил бы предложенную тебе честь, – закончил за нее Хохвальд. – Но в следующем году ты станешь совершеннолетней и будешь сама себе хозяйка.
– Да, ожидание оказалось бы недолгим, – заметила Зигрид с иронией, но совершенно спокойно. – И ты не считаешь, что мне надо бы знать, отчего это синьор Спини не подходит тебе как свояк, или, точнее выражаясь, почему он не годится мне в качестве супруга?
Хохвальд помолчал, затем поинтересовался:
– Ты спрашиваешь pro domo[156] или просто так?
– Chi lo sa[157], – ответ был дан с улыбкой.
– Вот как! Если ты этим хочешь сказать, что на самом деле кавалер по твоему наущению был призван сюда для вашего обручения, а бедная Саша послужила лишь предлогом, то лучше напиши ему утром, что воздух здесь очень нездоров. Почту забирают в десять часов.
Теперь Зигрид звонко рассмеялась, и очень даже весело, но искушенный слух все же уловил бы в этом хохоте театральные нотки, как бы «первоклассно» они ни звучали.
– Если бы я хотела выйти замуж за кавалера, я могла бы сделать это еще два года назад, в Риме, – сказала она, чрезвычайно развеселившись.
– С согласия твоего отца, – сухо ответил Хохвальд, тем самым раззадорив ее еще больше.
– Возможно, папе были неведомы секреты кавалера, – поддразнила Зигрид, на что князь лишь пожал плечами, так как тут подошли другие, и разговор в любом случае пора было завершать.
Вскоре все разошлись на ночь, но, так как было еще не поздно, Ирис отправилась проводить сестру в ее комнату, оснащенную тысячей мелочей, о которых думает только любовь – к радости и удобству гостя.
– Пойдем, дорогая, сегодня я, как в старые времена, расчешу тебе волосы, – сказала она мягко, и вскоре Зигрид уже сидела укутанная в белый пудермантель[158] перед зеркалом, длинные золотые волосы распущены, а за ее спиной – Ирис со щеткой из слоновой кости.
– Кто бы мог подумать, что однажды камеристкой у меня будет служить княгиня, – произнесла она с улыбкой, но Ирис все же расслышала в сказанном горечь.
Обеими руками она обвила шею сестры и тихонько поцеловала ее в нежную щеку.
– Зигрид, сейчас ведь ничто не стоит между нами, между мной и тобой, правда? – спросила она ласково.
– Что же должно между нами стоять? – ответила Зигрид небрежно, но все же освобождая голову из мягких объятий.
– Если бы знать… Безымянное нечто, так часто заставлявшее меня по-настоящему страдать, – ответила молодая женщина. – Я часто спрашивала себя, не провинилась ли я в чем-то, но так и не нашла ответа…
– Ты говоришь загадками, Ирис, – Зигрид прервала ее без усмешки, но и без сердечности в голосе.
– Давай оставим прошлое в покое, – предложила Ирис с теплотой. – Но будь уверена, мне не в чем себя упрекнуть. Что я не сразу открыла тебе мои чувства к Марселю? Зигрид, в таком случае ведь и ты сама не обмолвилась бы и словом.
– Загадка, Ирис, загадка! – воскликнула Зигрид с напускным весельем. – Скажи-ка лучше, что вы с Марселем имеете против Спини?
– О… Да ничего особенного… – сказала Ирис рассеянно.
– Нет, Марсель точно ведет себя так, словно это что-то особенное, – Зигрид не оставляла тему.
– Тогда, думаю, у Марселя свои причины, Зигрид. Мне о них ничего не известно!
– Ах, ну расспроси его, пожалуйста, а потом расскажешь мне, ладно? Прошу, прошу! Мне хотелось бы держать моего ухажера в узде, понимаешь? Это была бы отличная забава!
– Фу, Зигрид! Как ты можешь так безжалостно мучить человека, который столь явно и серьезно к тебе неравнодушен, когда тебе и в голову не приходит выходить за него, – произнесла Ирис с нежным укором.
– Так он ведь должен жениться на Саше, и все останется в семье, – последовал фривольный ответ.
Кровь прилила к щекам Ирис, но она промолчала и продолжила тщательно расчесывать сестре длинные золотые пряди, концы которых почти касались пола. После паузы она вновь заговорила с прежней сердечностью:
– Я еще не закончила со своими упреками, хотя «упреки» здесь не вполне правильное слово. Я имею в виду, что твоя обида на меня, похоже, оказалась очень, очень глубокой, ведь ты за все это долгое время ни разу мне не написала!
– Ни разу?! – воскликнула Зигрид возмущенно. – Я же поздравляла тебя с днем рождения, с Новым годом, с рождением ребенка! Это больше, чем я от себя ожидала, при моей-то нелюбви к эпистолярному жанру.
– О Зигрид, – произнесла Ирис кротко, – ты называешь те несколько расхожих фраз, которые я от тебя получала, письмами? Но я не позволила этому оттолкнуть меня, наоборот, решила удвоить собственное рвение, чтобы тебя одолеть. И тоже ведь не помогло.
Зигрид, которая до этого смотрела прямо в зеркало, теперь опустила глаза.
– Не умею я писать письма, – сказала она неуверенно. – Все, что выходит за пределы обычного отчета, все, что касается собственных чувств, на бумаге выглядит таким ужасно деревянным, кривым и смешным. Мне не удается себя пересилить.
Ирис промолчала. Она положила щетку на туалетный столик, заплела блестящие золотом волосы сестры и еще раз провела по ним рукой. Потом сказала:
– Не будем об этом спорить, Зигрид. Мне лишь казалось, что хорошо бы нам пусть только и через письмо, но поговорить о нашем дорогом усопшем, так внезапно у нас отнятом, о нашем отце. Я ничуть не сомневаюсь, что Ольга и Саша нам сочувствуют, но они же не знали его так хорошо, как мы, они просто
Зигрид встала и протянула Ирис руку – казалось, она была задета.
– Я по натуре не очень нуждаюсь в разговорах, ты знаешь это. Я все переживаю в себе – скорбь, боль и радость. Это у меня от нашей матери, только ее замкнутость никого не ранила, а воспринималась как нежное уважение к другим. Я же создана иной – жесткой, суровой. И все же и у меня есть сердце, но сердце, которое взывает к мести, когда его топчут… – Она остановилась, испугавшись, что сболтнула лишнего, выдала сокровенное. Она опустила глаза под ясным взглядом Ирис и все же продолжила: – Впрочем, мне очень даже недоставало возможности обсудить с тобой кое-что, касающееся папы.
– Правда? О, мы же можем теперь это наверстать! – от всего сердца обрадовалась юная женщина. – Как же хорошо вспомнить каждое движение его любимого, доброго сердца и воскресить его образ в нашей памяти! Ты совершенно права, это сложно описать!
– Да, – произнесла Зигрид, чуть помедлив. – Но я, собственно, не об этом. Я уже говорила тебе, что не гожусь для взаимообмена чувствами. Но мне не раз хотелось обсудить с тобой то, что мне все еще кажется непонятным, даже загадочным. Я о папином завещании, точнее – о наследстве.
– О! – произнесла горько разочарованная Ирис. – Об этом я совсем не думала.
– Конечно нет, это же мирское, Мария о таком не заботится, эти вещи проходят по ведомству Марфы, – последовал ядовитый, почти издевательский ответ.
Ирис едва удержалась от резкости, которая против ее воли уже готова была сорваться с губ. Но мягкость и доброжелательность сердца, как всегда, взяли верх.
– Спокойной ночи, – сказала она вместо ответа.
– Но еще же совсем не поздно, – возразила Зигрид, взглянув на часы, которые показывали лишь несколько минут десятого. – Давай, снизойди с высоты облаков и поболтай со мной, смертной, с червем, ползающим в грязи.
И она усадила Ирис рядом с собой на софу, и молодая женщина осталась, хотя и неохотно, так как шуточки Зигрид ей совсем не нравились. И Зигрид это заметила.
– Видишь ли, детка, ты сейчас в том положении, когда материальная составляющая этого мира полностью ускользает из поля твоего зрения, – поторопилась она сказать. – Говорю это не в упрек. Однако о чем бишь я… Да, папино наследство. Если когда-то ты об этом поразмыслишь, то тоже удивишься, как папа смог оставить такую сумму. Получается, мы всегда жили на проценты от одной ее трети. Почему? Тебе об этом известно, конечно, не больше моего, но, быть может, папа что-то прояснил по этому поводу в письме, которое оставил на имя Марселя?