Образ Ирис в мягком утреннем платье из белой шерсти, ее прелестная головка, синие глаза и светлые льняные волосы как нельзя лучше подходили этому пространству: возьми она массивный питьевой рог из серванта, и иллюзия оказалась бы полной – как будто королева Дагмар желает поднести утренний напиток возвратившемуся домой супругу Вальдемару, датскому герою. Но Ирис не тронула рог и выскользнула на улицу, на морскую террасу, где надеялась найти князя Марселя. Но там его не оказалось – и она приветствовала кивком свое любимое море, которое празднично, будто мирно спящее дитя, раскинулось перед ней в солнечном свете летнего утра:
Большие море и небо,
Но больше их мое сердце,
И краше, чем жемчуг и звезды,
Сверкает моя любовь…[134]
Тогда она ушла с террасы, снова пересекла холл и расположенную слева библиотеку, которая в первом этаже была обращена окнами в парк, а двумя этажами выше – к морю, и нашла князя за письменным столом в его кабинете рядом с библиотекой, просторном уютном покое с удобными креслами и мебелью. Здесь облицованные панелями стены также украшали изображения охоты и лошадей, коллекция редких рогов косули, несколько семейных портретов, а в центре комнаты, напротив так называемого дипломатического стола[135], висел написанный Сашей прекрасный пастельный портрет Ирис в свадебном наряде.
Марсель Хохвальд сидел, склонившись над отчетом лесничего, когда Ирис подошла к нему и обвила его шею руками.
– Ах, доброе утро и добро пожаловать, солнышко, – сказал он, взглянув на нее со счастливой улыбкой. – Давай, позавтракай у меня, пока я прочту этот отчет. Разберем почту, а потом мне нужно будет наведаться к главному лесничему, и ты можешь составить мне компанию.
– О, Марсель, как чудесно! – возликовала Ирис, словно ей посулили какое-то редкое развлечение, и так как вслед за ней вошел слуга, чтобы справиться, где ее сиятельство будет завтракать, то вскоре полностью сервированный и легко транспортируемый чайный столик уже стоял рядом с письменным столом, и Ирис приготовила чай у кипящего шипящего самовара. Во время завтрака Хохвальд открыл почтовую сумку и упорядочил находящиеся там письма, направленные на адрес замка.
– Два для казначейства, одно для капеллана, одно домоправительнице – ну, сегодня не густо. Но нет, еще одно адресовано мне – настоящий манускрипт от Ольги, и от него разит юфтью[136]. Кукушка забери эти современные духи! О, Ирис, ты же уже закончила со своим чаем – прочти мне эту эпистолу, вдруг твой нос менее чувствителен.
Ирис с улыбкой взяла у него письмо с огромной цветной монограммой русскими буквами и открыла конверт.
– Готова поспорить, что Борис теперь тоже за десять шагов благоухает юфтью, – промолвила она, разворачивая письмо. А затем она прочитала следующее:
Вот снова вышло из-под пера французское обращение, то самое, которое в прошлом году во Флоренции ты так часто «официально обрывал». Но что ты хочешь от космополитки, для которой, собственно, вполне естественно это вавилонское смешение языков? Немка по рождению, русская по браку, живущая по большей части в Италии, Франции и Англии – я же живое воплощение «интернациональной национальности».
Но перехожу к делу: ты и твоя жена, теперь вы достаточно провели времени tête-à-têtes[138], и я считаю, что наследный принц Вашего сиятельства довольно подрос, чтобы выдержать посещение дам. Так что мы прибудем, Зигрид, Саша и я, постоять, как три добрые феи, у колыбельки Зигфрида, если таковая, конечно, у него имеется. Современных детей больше ведь не укачивают, что очень полезно для их ума, но, полагаю, не особенно милосердно по отношению к добрым нянюшкам. Как только ты телеграфируешь одной строкой: «Bienvenu», или «Welcome», или «Benvenuto»[139], тогда мы пакуем вещи и появляемся, подобно трем грациям, в Хохвальде. Я так жажду снова увидеть милый старый замок – впервые после двадцати двух лет, ибо краткое пребывание в нем в прошлом году, чтобы подготовить прием для Ирис, полноценным визитом считать не могу. К тому же море в те дни бушевало, и ночью, если мне удавалось заснуть, сны были поистине ужасны…
Так что мы приедем и рады этому, по меньшей мере я могу сказать так про себя и Сашу, которая безумно любит и тебя, и Ирис и бредит о море. Рада ли Зигрид, представления не имею, – она так ужасно сдержанна и холодна в своих проявлениях, – но точно не против поездки. Не знаю, покажется ли тебе, что Зигрид изменилась к лучшему. Она почти избавилась от жесткости своего характера и из юной девушки становится светской дамой, у ее ног немало мужчин, но, кажется, она совсем этого не замечает. Эта блондинка с холодными незабудками глаз часто кажется мне тихим омутом, в котором, по пословице, водятся черти. Зимой на больших приемах она почти не бывала, но после Нового года я вновь стала устраивать мои «вечера», на которых она появлялась и выглядела очень красивой и неприступной в своих черных тюлевых и кружевных платьях, этакая королева ночи из «Волшебной флейты». Ты найдешь ее, вероятно, несколько высокомерной, если мне позволено так выразиться, с другой же стороны, она много и решительно говорит – короче, она изменилась. Я слышала, она за пять четвертей года лишь дважды ответила на письма Ирис и твои. «Что мне писать? – заявила она мне в своей прохладной манере. – В том, что интересует Ирис, я мало что смыслю, а нацарапать что-нибудь слезливое – Dieu m’en préserve![140]» Должна признаться, после такого ответа мне хотелось хорошенечко ее встряхнуть, à la mode d’Allemagne, you know![141] Саша ладит с ней лучше всех… Нет, не то чтобы мы с ней не ладили, боже сохрани, но рядом с ней я всегда чувствую, будто – да, только сравнение и приходит мне в голову – будто рядом со мной айсберг, прекрасный, холодный, неприступный. Короче, Noli me tangere[142]. Такие натуры действуют мне на нервы!
Но теперь о другом. Как тебе известно, восемь дней назад в русской часовне виллы Демидова Борис обвенчался с Фуксией Грант. Все прошло чрезвычайно пышно и достойно. Со стороны невесты никого не было, потому что, слава богу, она, к сожалению, сирота и единственный ребенок. Но была пара присутствующих здесь, соответственно – проездом ухваченных приятельниц-американок в качестве bridesmaids[143], и они явились в белых кружевах и розовом атласе с огромными шляпами в духе Гейнсборо, что выглядело странно, но мило. Фуксия была великолепна, по стоимости ее туалет был поистине королевским. Венцы над головами жениха и невесты во время церемонии держали два молодых русских аристократа, друзья Бориса.
Короче, свадьба, вне всякого сомнения, удалась! После завтрака молодая пара отправилась в Рим, где Фуксию следовало представить Corps diplomatique[144] и при дворе, – я же пока отдыхаю от хлопот, ибо даже если Татьяна Укачина и взяла на себя роль матери невесты, то держалось все – все! – на мне. Правда, свое приданое Фуксия заказала в Париже – сама царица не могла бы пожелать лучшего для своей дочери. Но ввести дикарку в свет, всем представить было непросто… Enfin[145], немного научить европейскому savoir vivre[146] по кодексу upper ten thousand[147]. Она иногда бывает такой ужасно бестактной и… нетривиальной, знаешь ли! Сейчас это, конечно, принимают за оригинальность, но потом, очень надеюсь, все сгладится, и под влиянием Бориса она откажется наконец от своих янки-манер.
Но вот что, собственно, я хотела сказать: Борис желал бы представить вам Фуксию в качестве молодой супруги и просит вашего разрешения прибыть в Хохвальд одновременно с нами. Поездку к вам они хотят считать своим weddingtrip[148] – их дальнейшие планы зависят от того, будет ли Борис отозван в Петербург или останется в Риме.
А теперь еще одна новость: кавалер Спини действительно унаследовал титул маркиза Мареммы! Полагаю, это всего лишь титул, без средств, но вчера он отправился в Рим, так как правительство хочет выкупить его землю. Говорят, что много он за свои жалкие малярийные болота не получит, но по меньшей мере титул, связанный с этими владениями, останется при нем в любом случае. Знаешь что, Марсель? Ты мог бы, собственно, его тоже пригласить в Хохвальд! У бедной Саши лишь одна тихая сердечная склонность (о вкусах не спорят), и, в конце концов, он еще может остановить на ней свой выбор. Титул он, считай, уже выбил, и даже если он не слишком обеспечен, с учетом Сашиного состояния они могли бы безбедно жить, и потом – у некрасивых девушек нынче ведь так мало шансов, а бедная Саша, к сожалению, так похожа на славного покойного Кризопраса! Впрочем, идея позвать Спини исходит не от меня: Зигрид навела меня на эту мысль, и я считаю, она права. Отправишь ему приглашение, Марсель? Да? Это было бы очень мило с твоей стороны, и, честно говоря, я от твоего имени Спини уже пригласила, но эти итальянцы будут еще позаносчивее испанских идальго, даже если бедны, как церковная мышь, – без специального персонального приглашения от тебя он ни за что не поедет… Так что! Пожалуйста!..
Но пора завершать письмо, надо быть краткой. Приветы от Зигрид и Саши – тебе и Ирис. Остаюсь toujours[149] твоя верная сестра
Р. S. Поцелуй à son Altesse le Prince héréditaire[150].
Р. S. № 2. Быть может, Ирис черкнет Фуксии пару строк по поводу их приезда в Хохвальд, хорошо?
