Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 32)

Наступило первое мая – великолепный, поистине весенний солнечный день, с нежным, едва заметным освежающим ветерком с Апеннин, полный аромата роз, с голубыми небесами, – по-настоящему правильный день для свадьбы. Эрленштайны после переезда во Флоренцию стали прихожанами церкви Орсанмикеле, и здесь, в этом великолепном готическом, единственном в своем роде памятнике архитектуры, перед знаменитым табернаклем Андреа Орканья с его чудотворным изображением Мадонны, перед этим изумительным памятником искусства, над которым пятьсот лет пролетело как пятьсот дней, прелестнейшая юная невеста в венке и вуали преклонила колени, едва колокола пробили ангелус[133], – ее невинное сердце было растрогано и билось от глубокой святой серьезности этого часа, знаменовавшего поворотный пункт в жизни двух людей.

Двойное «да» прозвучало, самая святая клятва, которую только могут произнести человеческие уста, была принесена, и новобрачные опустились на колени перед алтарем для краткой искренней молитвы, для принесения безмолвного торжественного обета. Аромат воскурений завитками поднимался вверх и смешивался там со светом полуденного солнца, ясного, как небесное благословение, струившегося сквозь витражи и превращавшего мистическую темноту правого нефа церкви в светлые сумерки. Нежные меланхоличные звуки органа наполняли пространство, плыл аромат роз и цветов апельсина – все вокруг стихло, так как свидетели происходящего, не решаясь беспокоить новобрачных в их тихой молитве, молча замерли в ожидании рядом со своими стульями – узкий, совсем узкий круг, состоящий лишь из отца невесты, сестры жениха, двух подружек невесты – Зигрид и Саши, а также сопровождающих их Бориса и кавалера Спини, больше никого.

Как белая голубка, склонилась коленопреклоненная Ирис перед священным реликварием Орканьи и обратила в блаженном и благочестивом самозабвении прекрасные фиалково-синие глаза к чудодейственной Мадонне, которая, казалось, мягко улыбалась ей сверху, и такой интимной, такой глубокой была ее молитва, что Хохвальд не сразу решился помешать ей, но когда он тихо шепнул: «Ирис, милая моя жена», – та с улыбкой охотно вернулась к реальности.

Дома, в старом палаццо, их ждал уже маленький круг в сказочном окружении цветов, который должен был дополнить свадебный стол – ценные материи тянулись длинными шлейфами по каменному полу, бриллианты сверкали и переливались в полуденном свете, а в центре этого круга об руку с супругом стояла княгиня Ирис Хохвальд и принимала пожелания счастья, которые все адресовали ей с большой теплотой.

Завтрак под веселые и серьезные речи доставил, как это всегда бывает, удовольствие гостям – и стал, как тоже заведено, испытанием для новобрачных, ибо являться поводом для праздника, позволить в стихах и прозе поздравлять себя – всегда непросто. Наконец мадам Кризопрас, которая в платье из фиолетово-золотой парчи с соболиной отделкой не без величия исполняла обязанности «матери невесты», кивнула молодой жене, и та поднялась, чтобы наверху, в своей спальне, сменить свадебный наряд на дорожное платье. Одновременно граф проводил своего зятя переодеться в гардеробной.

– Вы найдете меня в моей берлоге. Не для прощания – я никогда не прощаюсь, но для того, чтобы благословить мое солнышко перед отъездом, наедине, без посторонних глаз.

Минуло больше года… В парке замка Хохвальд в сказочном великолепии цвели розы, под теплым летним ветерком, веявшим драгоценной свежестью со стороны Северного моря, шелестели кронами дубы, буки с пурпурными листьями и сосны. Перед лицом вечности один год и три месяца – песчинка, но для двух счастливых людей каким богатым, незабываемо чудесным может оказаться краткое время, проведенное на полном поэзии и красоты нордическом побережье!

Пятнадцать месяцев безмятежного счастья для Марселя и Ирис Хохвальд пролетели как один прекрасный сон, несмотря на то что они не покидали уединенный Хохвальд, – даже когда осенние и весенние штормы вздымали волны Северного моря на высоту серой шиферной крыши замка.

Граф Эрленштайн скончался через несколько недель после их свадьбы – теперь он знал, что возлюбленный муж убережет дитя его сердца от жизненных бурь, и как будто только этого он и хотел дождаться. Ирис с супругом поспешили обратно во Флоренцию и оставались там до тех пор, пока графа не похоронили в Сан-Миниато. Мадам Кризопрас по настоянию брата предложила Зигрид приют в своем доме, по крайней мере на время, и девушка, скорбевшая по отцу настолько сильно, насколько позволял ее холодный темперамент, и в этой первой святой боли слившаяся с Ирис в былой любви, охотно приняла это предложение и пообещала позже посетить Хохвальд. Потом надо было урегулировать наследственные дела. Чтение завещания, к общему удивлению, говорило о более обширном, чем предполагалось, наследстве.

– Папа всегда тратил только проценты с имущества примерно в размере моей наследственной части. Я очень часто делала для него расчеты, – не раз объясняла совершенно изумленная Зигрид.

Она все же не стала богатой наследницей в современном смысле этого слова, но вполне могла на доставшиеся ей средства без особых хлопот жить достойно и ни в чем себе не отказывать – за исключением разве что совсем уж экстравагантных желаний.

Наследство Ирис между тем определенно – более чем в два раза – оказалось больше «вследствие капитала одной крестной», как пояснялось в завещании; та же неназванная крестная оставила Ирис очень красивые жемчужные украшения и другие ценности. И потому Зигрид достались все украшения ее покойной матери – решение, которое мадам Кризопрас находила очень странным и пристрастным, а Ирис защищала как совершенно справедливое и естественное, и этот взгляд безоговорочно поддержал князь Хохвальд. Ирис также получила от неназванной крестной запертый и обитый черным бархатом сундучок, ключ от которого лежал в запечатанном письме (граф сам вручил его Ирис с условием, чтобы оно было вскрыто лишь после его кончины). Князю Хохвальду также досталось от графа запечатанное послание, с надписью: «Для князя Марселя Хохвальда, моего зятя. Прочесть только лично». Зигрид предполагала, что в этом письме содержатся объяснения по поводу удивительных имущественных отношений – например, имя загадочной крестной Ирис. Она даже позволила себе поинтересоваться об этом у зятя, который в самой вежливой форме сообщил ей, что покойный не уполномочил его говорить о содержании письма. Эту отповедь Зигрид дополнила яростным самобичеванием по поводу собственного любопытства. Черный сундучок и прилагавшееся к нему запечатанное письмо Марсель Хохвальд попросил у своей супруги на хранение – до той поры, когда ее боль немного утихнет, и она передала ему и то и другое без сопротивления, ибо не спешила ознакомиться с содержимым: ей отчетливо помнился ужас, охвативший ее, когда она впервые увидела этот темный ящичек.

Когда дела уладились – быстро и гладко, Зигрид перебралась на виллу Кризопрасов, старый дворец у Борго дельи Альбицци был заперт и передан управляющему, Хохвальды вновь покинули Флоренцию, и Ирис, теперь облаченная в черный креп, второй раз приехала в свой новый дом.

Траур вначале запрещал какое-либо светское общение – и это было хорошее время для совместной жизни, для поездок по окрестным землям и лесам верхом и в экипаже, для прогулок пешком, для восхитительных выходов в море под парусом на белой, украшенной золотом яхте «Ирис», на носу которой возвышалась лилия – все это было внове для Ирис и полно невиданных чудес, ведь в юности она жила на юге Италии и хорошо знала Тирренское, Адриатическое и Средиземное моря, но не север, не говоря уж об увенчанном дубовыми и буковыми лесами побережье Северного моря. Лето пролетело как во сне, зима среди сокровищ замка Хохвальд, с его обширными коллекциями произведений искусства и книгами, принесла новые радости, но также и тревоги – сердце Ирис учащенно билось, когда вокруг бушевали штормы, когда ревел и грохотал прибой и вздымались волны высотой с башню.

И потом в парке и в лесу растаял глубокий-глубокий снег, подснежники в качестве возвещавших наступление весны герольдов сменили синие чудо-фиалки, в будуаре молодой княгини теперь благоухали ландыши и нарциссы, а когда расцветали вишня и боярышник, как бы в ознаменование торжественного дня первого мая, род князя Хохвальда продолжился рождением наследного принца, светловолосого и синеглазого, как его мать, и старый достойный замковый капеллан тут же окрестил его под именем Зигфрид.

В солнечном воздухе раздался звон колоколов домовой часовни и деревенской церкви, оповестивших округу о радостном событии, а береговая защита в дюнах дала пятьдесят залпов над зеркально-гладким морем. Юная мать лежала в белых подушках, блаженно улыбаясь, все ее мысли и мечты были связаны с ребенком, перед кроваткой которого, убранной кружевами, стоял князь, и счастье переполняло его сердце…

Теперь пришел июль, и розы цвели, как в сказочном саду Розалинды, обещая великолепное лето.

Ранним утром Ирис задернула поплотнее голубые шелковые занавеси, отделанные кружевом, в детской комнате, у кроватки спящего Зигфрида, а также шторы на окне, чтобы утреннее солнце раньше времени не потревожило маленького соню, дала пару распоряжений молодой сильной рыбачке – муж ее этой весной погиб в море, утонул, и она нашла приют и кров в замке, где стала кормилицей маленького принца, – а потом, тихо напевая, как за ней водилось и раньше, поспешила спуститься в большой, отделанный дубовыми панелями холл, с деревянного кессонированного потолка которого среди массивных, кованого железа светильников и корабельных флагов свисали модели кораблей и морские чудища. Этот зал, с почерневшими от времени причудливых форм каминами, украшенными руническими письменами, в которых в прохладные весенние деньки нередко горели мощные поленья, с массивными дубовыми столами и стульями, медвежьими шкурами, оружием, снаряжением, оленьими и лосиными рогами, походил на крепость северного морского короля – некоторые археологи готовы были пуститься в путешествие ради того, чтобы увидеть это помещение.