Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 31)

Бедный Борис! С тех пор как он начал ежедневно выходить с мисс Фуксией, в его сердце, изменчивом и вечно подвижном, подобно морской поверхности, образ Зигрид начал меркнуть. Уже более недели минуло с тех пор, как он признался князю за завтраком у Дони, что ему, собственно, светло-рыжие прелестницы всегда казались идеалом красоты. Тем не менее в отношениях с мисс Фуксией особенного прогресса не было, ибо эта опытная кокетка умудрялась ловко избегать решающего объяснения. На самом деле, сейчас ее обхаживал один римский принц, и выслушать признания Бориса она была готова не раньше, чем будут получены гарантии и известный указ черным по белому гарантирует ей, что он призван продолжить род Укачиных под княжеской короной. Но и старая княгиня не зря приходилась покойному Кризопрасу сестрой – расчетливая и осторожная, она не собиралась предпринимать решающие шаги в Петербурге, пока ее ходатайство в должной степени не обеспечено золотом, так что пока римский принц служил своего рода разграничителем сторон.

Когда все расходились вечером накануне первого мая, никто не обратил особенного внимания на то, что князь задержался до самого конца. Он, как участник торжества, проводил почетных гостей дома и пожелал спокойной ночи членам семьи, после чего граф Эрленштайн в последний раз лично проводил юную невесту в ее девичью комнатку, напротив которой располагалась его собственная спальня. И вот после этого, сказав Зигрид: «Спокойной ночи», князь Хохвальд тихо добавил: «На пару слов» – и открыл дверь ее комнаты. Она вошла туда ошеломленная, с бешено колотившимся сердцем. Но князь недолго держал ее в неведении. Без враждебности, но резко и серьезно он сказал, стоя перед ней:

– Зигрид, а что это давеча было с Ирис?

– Что? – запнулась она от испуга.

– Этот обморок, когда я пришел. Она сказала, что, похоже, заснула… Причем в твоем и Спини присутствии? Хотелось бы получить разъяснение относительно такого удивительного происшествия.

Хохвальд не испытывал к своей невестке большой симпатии, поэтому, видимо, взгляд его оказался более строгим, а тон – более повелительным, чем его снисходительное сердце допускало в других обстоятельствах. Когда же Зигрид молча опустила голову, это встревожило его еще сильнее, так что он повторил свой вопрос еще более требовательно.

– Я лишь думаю, поверишь ли ты мне, если я расскажу, что произошло, – проговорила она с горечью.

– Поверю ли? С каких пор я должен сомневаться в правдивости твоих слов? – отреагировал он холодно.

– Что ж, тогда… – начала Зигрид. – Мы с Ирис были в комнате одни, она сидела в низком кресле, а я покрывала вуалью лампу. При этом я на нее взглянула и смотрела довольно долго, сама не знаю почему. Она будто уснула – и тут пришел кавалер и сказал мне, что я, сама того не желая, ее загипнотизировала… О, видишь, ты мне не веришь! – с жаром заключила она.

– Только словам «сама того не желая», – возразил Хохвальд спокойно, но нахмурив лоб. – Но это неважно. А дальше?

– Дальше? – снова запнулась Зигрид. – Дальше кавалер приказал ей проснуться.

– Это вся правда? – спросил князь, явно преодолевая себя.

– Да.

– И вы не просили, случайно или в шутку – ты видишь, я склонен помочь тебе обелить себя, – что-нибудь искать, или делать, или провидеть? – продолжил Хохвальд.

Зигрид заносчиво выпрямилась.

– Мне не нужно обелять себя, – возразила она, враждебно глядя на него. – Мы и правда задали ей несколько вопросов: например, где ты находишься, и она сразу увидела, как ты выбираешь в цветочной лавке букет орхидей. Впрочем, речи ее были путаными – она упоминала какую-то тень, какую-то женщину, которую принимала то за себя, то за меня, то за один старый портрет из папиной коллекции, и несколько раз упоминала белые розы Равенсберга. И что? Я о подобном никогда не слышала.

– Есть одна легенда, – ответил князь Хохвальд, который слушал очень внимательно.

Потом он в задумчивости сделал несколько шагов туда-сюда, Зигрид не спускала с него горящих глаз.

– Тебе достаточно моего объяснения? – наконец спросила она.

– Вполне.

Он снова остановился перед ней и положил правую руку ей на плечо – прикосновение, от которого девушка вздрогнула и почувствовала, как кровь отхлынула от ее щек. Но она постаралась выдержать его взгляд, глаз не отвела…

– Зигрид, – сказал он серьезно и мягко, тем только ему присущим тоном, который проникал собеседнику прямо в сердце. – Зигрид, завтра я стану для тебя братом, и от всего сердца желал бы стать хорошим братом, помогать и советом, и делом. Но у каждого есть, как говорится, свои слабости, хотя я считаю, что Ирис – моя сила! И если кто-то заденет ее – тут для меня ограничений не будет. Предостерегаю тебя от этого и навсегда запрещаю проводить с Ирис какие-либо гипнотические эксперименты, а также допускать, чтобы это проделывал кто-то другой. Я не из тех, кто бросает слова на ветер, и лишь одно нарушение этого запрета – повторю, запрета! – и мы навсегда чужие. Надеюсь, ты меня поняла.

Зигрид молча кивнула – она боялась, что закричит, стоит ей только открыть рот.

– Мне нравится жить в дружбе со всем миром, – закончил Хохвальд тепло, – и разрыв с тобой, которая всегда была для моей жены любящей сестрой, безусловно, ранил бы и меня. Но он был бы неминуем. Так что отнесись с уважением к моей просьбе…

– К твоему запрету!

– К моему запрету… И давай останемся друзьями. Спокойной ночи, Зигрид!

– Спокойной ночи!..

Неудивительно, что Хохвальд не смог сразу уснуть после всех странностей, о которых ему довелось услышать. Он всегда недоверчиво относился к «животному магнетизму» и противостоял современным сеансам гипноза, как человек, подобного опыта не переживший. То, что он сегодня услышал о погружении в гипноз Ирис, сбило его с толку и заставило недоумевать. Первое: что за сильная воля погрузила его возлюбленную в гипнотический сон? Зигрид, она сама это подтвердила. Но никого нельзя загипнотизировать «случайно» – так что в этом Зигрид солгала. И потом – каков результат! Здесь Хохвальд не подвергал сомнению рассказ Зигрид, так как помнил один хмурый дождливый день, когда во второй половине дня он сидел в девичьей комнате своей невесты и рассматривал ее «сокровища»: собрание вееров, которое уже пополнил несколькими ценными экземплярами, другие вещицы – фигурки из Севра, мейсенские и дрезденские фарфоровые композиции, крохотные китайские чайные жестянки.

Граф Эрленштайн читал у камина, однако было душно, погода навевала сон, а дождь тяжелыми каплями барабанил по рамам окна, так что книга выскользнула из его руки и он задремал…

Зигрид давно уже тайком ускользнула – она ненавидела эти посиделки с будущими молодоженами, так что они остались практически наедине. Тут-то Ирис и показала жениху белый сафьяновый футляр с двумя миниатюрными портретами и, попросив не смеяться над ней, поведала, какое странное парализующее чувство всегда охватывает ее при взгляде на портрет дамы в венке из белых роз.

– Кажется, будто эта прекрасная фея несет мне несчастье, а ведь она умерла, как сказал папа, – заключила Ирис.

Ценой невероятного душевного напряжения Хохвальд совладал с собой при виде белого сафьянового футляра. В его памяти ожила сцена в сумерках у камина, когда тот самый рот, запечатленный рукой мастера на слоновой кости, поведал ему сагу о белых розах Равенсберга и историю этого самого футляра… О, бывают в нашей жизни такие дни, в которые каждое сказанное слово запечатлевается в душе подобием бронзового памятника.

Заданный Ирис с улыбкой вопрос, не околдовала ли его фея с белыми розами, испугал князя, и он страстно, как никогда прежде, прижал белокурую головку невесты к своей груди, будто желая оградить от какой-то неназванной угрозы.

А теперь… То, что он услышал сегодня вечером, являлось лишь еще одним звеном цепи, которая – невидимая и неизъясненная всепроникающей наукой – связывает нас с той областью, в которую не проник пока никто из живущих. Хохвальду вспомнилось, что некогда, побывав на нескольких экспериментальных гипнотических сеансах, он расспрашивал одного врача о существе и обоснованиях гипнотизма. Тот, очень трезво мыслящий человек, без всяких оговорок признал, что в гипнотизм верит, но добавил, что наука пока эти явления отвергает, так как еще не выявлены таинственные действующие силы, не говоря уж о всестороннем их исследовании. Прежние гипотезы, что представления о животном магнетизме держатся лишь на заблуждениях и обмане, по его словам, давно уже отброшены, ибо для врача и юриста гипнотизм – наука будущего. Силы, давно признанные, но остающиеся тайной для нас, были опорочены аферами и шарлатанством Калиостро, Сен-Жермена и их последователей, наука объявила их вне закона – теперь этот взгляд, без сомнения, отринут авторитетными учеными как ошибочный и поспешный, и с ним следовало бы бороться.

– Если теперь, – сказал себе Хохвальд, – хватило внешних факторов, чтобы установить контакт между Ирис и этой… этим прошлым, каково было бы воздействие, если бы она напрямую соприкоснулась с ним?

Нерешенный, неразрешимый вопрос, ответ на который покоился в лоне будущего.

Но, кроме этих размышлений, в мысли Хохвальда о событиях вечера вторгалось кое-что еще – Зигрид. Она была ему… Ну, назвать ее неприятной, вероятно, было бы слишком сильно, но все же она ему не нравилась, и когда он видел ее лицо, классически правильное, в первом блеске юности, его всегда посещало ощущение, что на его пути извивается змея – единственное живое существо, к которому он испытывал непреодолимое отвращение. Он немало корил себя за такую антипатию к Зигрид Эрленштайн и небезуспешно старался держаться с ней по-братски, однако слегка застывший взгляд ее светло-голубых глаз, окаймленных светлыми ресницами, вновь и вновь напоминал ему взгляд змеи, и он был рад, что она сама всегда вела себя с ним так же: прохладно, сдержанно, часто почти враждебно. «Нельзя допустить, чтобы она часто гостила в Хохвальде», – подумал он, засыпая.