Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 30)
– Она склонилась к Марселю и говорит – я вижу, ее губы шевелятся…
– Попробуйте разобрать слова!
– Не слышу…
– Вы должны. Я хочу этого!
Лицо Ирис приобрело выражение напряженнейшего внимания.
– Слишком тихо, – пробормотала она.
– Слушайте! Надо услышать.
– Слышу. Тень говорит: «Белые розы теперь красны – они искупили». Ах!.. Теперь она тает, эта тень… Исчезла!
– Заметил ее князь?
– Нет.
– Слышал он эти слова?
– Не знаю. Нет, не слышал. Он теперь пошел дальше, весь в свете луны…
– Он один?
– Да!
– Вы не видите никакой другой тени рядом с ним?
– Никакой.
– Присмотритесь!
– Я ничего не вижу, никакой тени. Он свернул сейчас с площади у собора на виа дель Проконсоло… Уже он у палаццо Нонфинито… Сейчас будет здесь!
– Ради бога, – выдохнула Зигрид.
– Проснитесь! – приказал Спини, совершив несколько пасов руками, и Ирис тотчас открыла глаза.
– Я спала? – спросила она, удивленно глядя по сторонам.
– Да, и довольно долго, – ответила Зигрид, возвращая ей на левое запястье браслет, а когда Ирис на нее вопросительно взглянула, быстро пояснила: – Замочек открылся, я его обратно застегнула.
– Спасибо! – сказала Ирис дружески. – О! И кавалер здесь! Я ведь не заметила, как вы пришли, синьор! Добрый вечер! Нет, и почему же мои розы не приколоты?
– Булавка лежит здесь. – Зигрид указала на бриллиантовую стрелу. И пошла сменить зеленую вуаль на лампе на нежно-розовую, добавив при этом: – Вероятно, ты ждала цветов от Марселя?
– Тогда, наверное, я сделала это во сне, – засмеялась Ирис, протягивая руку за булавкой. – Ничего об этом не помню… Ах! – перебила она себя криком радости, ибо Убальдо как раз распахнул дверь в коридор и с сияющим лицом голосом Стентора[126] объявил: «Sua Altezza il Principe[127] Марселло», – от этой манеры объявлений его было не отучить никакими силами. Ирис поспешила навстречу возлюбленному – в левой руке розы, правая вытянута для приветствия, счастливая улыбка на губах и море любви в глазах. Зигрид и Спини невольно переглянулись, ибо князь Хохвальд вступил в комнату, держа в руке маленький, связанный для закрепления на платье букетик белых орхидей…
Об этом чудесном доказательстве ясновидения в гипнозе они, впрочем, совсем забыли, наблюдая за своим медиумом: Ирис преодолевала короткое расстояние до двери странными, неуверенными шагами, и там она схватилась за руку Хохвальда, словно человек, у которого закружилась голова и который нуждается в поддержке, – она закрыла глаза и упала бы на пол, если бы руки жениха не подхватили и не удержали бы ее.
Зигрид, сильно испугавшись, принесла бутылочку кельнской воды и натерла Ирис виски, лоб и руки, и казалось, та, когда ощутила крепкий аромат великолепного освежающего средства, полностью пришла в себя; ее с трудом удавалось удержать на месте.
– Но я же бодра, как рыбка в воде, – уверяла она со смехом. – Пусть даже Зигрид утверждает, что я якобы только что спала, это все чистой воды наветы! Но все члены у меня были такими странно тяжелыми, как будто на них какой-то груз, и в голове было так… так нелепо, как у старого доброго Вагнера в «Фаусте», когда в его голове крутилось знаменитое мельничное колесо[128]. Сейчас же у меня на чердачке все снова прояснилось.
Хохвальд невольно улыбнулся, но все же покачал головой. Что же довело Ирис, его свежую, по-молодому сильную Ирис до такого приступа?
Не вдаваясь в дальнейшие изыскания, он взял букет орхидей, который она отложила было в сторону, и протянул его своей невесте на «девичник», как он шутя назвал этот вечер.
– О, какие чудесные цветы – как белые бабочки, – воскликнула Ирис восхищенно и, протянув князю розы, которые все еще держала в левой руке, сказала со сладчайшей улыбкой, с интимнейшим взглядом: – Возьми взамен мои белые розы, Марсель, – белый ведь сегодня вечером и завтра и твой цвет!
Князь склонился поцеловать белые ручки, которые протягивали ему изысканные цветы, ниже, чем необходимо, чтобы скрыть гримасу боли, которая исказила при этом его открытое, по-мужски красивое лицо. Он не был суеверным человеком, но в общих чертах знал легенду о белых розах Равенсберга – однажды ему поведали ее в сумеречный час у камина, – и все же вид зловещих цветов в руках у Ирис вечером накануне их свадьбы задел его; сердце сжалось.
– Собственно, невеста не должна дарить белые розы, – к тому же добавил Спини.
– Суеверие! – обронила Зигрид, пожав плечами.
– Так и есть, – подтвердила Ирис. – Но вот что странно, весь мир – кроме тебя, Марсель, – составил заговор против моей любви к белым розам. Мама никогда не могла на них смотреть без отвращения, папа тоже всегда решительно выступал против них, а теперь еще и кавалер высказывается по тому же поводу!
– Но, Ирис, если твоему отцу не по душе белые розы, – сказал Хохвальд с легким упреком, – не лучше ли обойтись без них?
– Нет, Марсель, ты и вправду считаешь, что сегодня я хотела бы чем-то досадить дорогому моему, любимому отцу? – спросила Ирис наполовину серьезно, наполовину со смехом. – Вы правда все не видите, что эти розы – не белые? «Девичий румянец» – так их назвал садовник, и при свете дня их чашечка действительно такая розовая, как…
– Как твоя щечка, – закончил за нее Хохвальд, держа один цветок у нежного лица своей невесты. – Но серьезно, Ирис, они больше похожи на белые розы, нежели на любые другие, и потому давай мы их лучше спрячем от твоего отца, раз они ему настолько не по душе, не правда ли?
Хотя Ирис живо протестовала против царящей вокруг нее цветовой слепоты, но все же согласилась на просьбу Хохвальда, который упаковал розы в шелковую бумагу и отложил, чтобы забрать позже.
После этого появился граф Эрленштайн, с виду радостный и спокойный, и сразу затем что-то загадочно прошуршало и проскользнуло в коридоре, распахнулись двери в салон, и будущие новобрачные опустились на своего рода трон, около которого уже заняла место мадам Кризопрас. Затем появилась Саша в костюме знаменитой итальянской художницы Розальбы Каррьеры, писавшей пастелью, и вручила эскиз к своей картине: Ирис в свадебном венке. Затем вошел Борис в русском национальном костюме, отрекомендовался своей всемилостивейшей юной тетушке и представил свадебный подарок от себя и генеральши – массивный серебряный самовар со стаканами в кавказских ажурных серебряных же подстаканниках и серебряную чайную вазу на подносе того же металла – все в богатых византийских формах, которые так характерны для русского серебра.
Следующей выступала не кто иная, как мисс Фуксия Гранд, почти ослепительно прекрасная в несколько рискованном костюме Фортуны, с золотым рогом изобилия, заполненным великолепными цветами. Она прочла наполовину на английском, наполовину на немецком остроумное стихотворение и передала им рог изобилия, на загнутом конце которого держался совсем простой, но чрезвычайно ценный porte bonheur[129], в котором в четыре ряда соединялись драгоценные камни, названия которых образовывали имя Ирис (изумруды, рубины, сапфиры) – волнующее подношение, которое князь Хохвальд, чтобы почтить дарительницу, тут же надел на запястье своей невесты. И снова открылась дверь, и старая княгиня Укачина, как представительница предыдущих поколений, передала невесте очень ценную брошь в виде княжеской короны, и снова вошла Саша, в этот раз в образе домового духа Хохвальда, и возложила в этом качестве по поручению жениха к ногам его прекрасной невесты сафьяновую шкатулку о шести отделениях, каждое из которых открывалось веерообразно, с поистине царского вкуса разнообразными в деталях украшениями из бриллиантов в качестве утреннего подарка[130]: там лежали диадема, колье, цветочный букет к корсажу, браслеты, аграфы и букеты, которые в прекрасном рисунке сочетали повторяющиеся символы невесты (лилии) и геральдический знак и сокровище Хохвальда (дубовую ветвь) в окружении грациозно изогнутых бантов.
Ирис словно ослепило это царственное подношение, в исполнении которого она ощущала прежде всего любящую руку дарителя, чем доставила и ему удовлетворение – заслуженное и неподдельное. Ведь самое главное в жизни – быть понятым! Ирис, которая радовалась своим сияющим сокровищам, как ребенок под рождественской елкой, и с удовольствием позволяла всем ими полюбоваться, тем не менее почти стыдливо закрыла шкатулку, когда чуть позже перед ней встала Зигрид и окинула ее содержимое почти презрительным взором, в котором, впрочем, чрезвычайно внимательный кавалер Спини успел прочесть гнев и зависть. В любом случае раньше она вручила сестре венок невесты на белой атласной подушечке с такими задушевными словами, что столь резкий переход казался почти невероятным, но кто разберется в глубинах сердца, до краев полного горькой ревностью?
Вечер в тесном кругу проходил весело и оживленно, мадам Кризопрас по немецкому обычаю велела всем не состоящим в браке танцевать вокруг «невестина венка», то есть с завязанными глазами пытаться схватить маленький сплетенный из миртовых веточек веночек, и из трех девушек это удалось мисс Грант, а из трех холостяков, к которым nolens volens[131] был причислен и граф Эрленштайн, – Борису Кризопрасу: случайность эта немного отдавала deus ex machina[132], но мисс Фуксия кокетливо зарделась, Борис же украдкой бросил виноватый взгляд на Зигрид.