Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 28)

И все же, несмотря на внешнее спокойствие, все в ней продолжало бушевать, – не как очистительная гроза, которая освежает воздух, не как стремительный ураган, который вмиг проносится над землей и водой, сгибая все и ломая, это был шторм, призванный губить и уничтожать, – и будь что будет…

Когда через несколько минут Зигрид вошла во дворец, Ирис слетела навстречу ей вниз по лестнице – сияющее счастье в прекрасных темно-фиалковых глазах, воплощенная радость и очарование.

– Зигрид, Зигрид! Где же ты была? Я очень за тебя волновалась! – воскликнула она.

– У меня болела голова, и я прогулялась, – ответила Зигрид кисло, но все же попытавшись улыбнуться.

– Бедная ты моя! – сказала Ирис и прижалась своей розовой щечкой к побледневшей щеке сестры. Потом она нежно поцеловала эту щеку и прошептала: – Зигрид, между нами ведь все по-прежнему, как несколько дней назад, когда у тебя было столько терпения, столько любви для меня?! Правда?

Горячие слезы навернулись на глаза Зигрид при этих ласковых словах, она молча поцеловала Ирис в лоб и прижала белокурую головку к своей груди.

– Пожалуйста, имей лишь снисхождение и сострадание, хорошая моя, милая, – попросила она тихо. – Я больна… Больна и часто сама не знаю, что говорю…

– Тихо, Зигрид, ни слова больше! Я ни в чем тебя не упрекаю и, конечно же, хочу тебя оберегать и со всей любовью заботиться о тебе, – с готовностью откликнулась Ирис.

И снова Зигрид от всего сердца поцеловала сестру: демон отступил, и она ощущала только любовь, чувствовала, что вновь способна дарить ее подружке своей юности. Но реальность вновь разрушила хорошие движения души и добрые чувства.

– Итак, ты снова моя дорогая прежняя Зигрид! – воскликнула Ирис радостно. – Та самая Зигрид, без советов и помощи которой мне никак не обойтись. Идем, – и она вместе с сестрой, обняв ее, стала подниматься по лестнице. – Только подумай, пока тебя не было, мы – то есть папа, Марсель и я – поехали к мадам Кризопрас, и я была ей представлена как будущая невестка. Смешно, правда, что этот «милый Борис» и Саша отныне величают меня тетушкой? Но все они были так восхитительно милы и сердечны со мной… Правда! И только подумай, мадам Кризопрас – или Ольга, как мне теперь положено ее называть, – произнесла долгую, очень забавную речь о недостатках долгой помолвки – мол, это было бы сомнительное удовольствие для невесты и жениха, да и всех остальных, а Марсель объявил, что ждать вообще не собирается… Но что с тобой, Зигрид? Тебе снова плохо?

– Ничего, ничего! Уже прошло.

– Бедняжка! Да, тут и папа присоединился, так что теперь наша свадьба большинством голосов назначена на первое мая. Наша свадьба, подумай только, Зигрид! И мадам Кризопрас, то есть Ольга, взялась позаботиться о моем приданом, тут она совершенно как рыба в воде, – это значит о белье и туалетах, все остальное имеется в замке Хохвальд, Марсель говорит – в огромных количествах. Так что я в сокровищницу майората по семейному обычаю внесу лишь некоторые серебряные приборы с моим гербом… Но первого мая, Зигрид! Всего несколько недель, и я стану женой, его женой! Мне до сих пор кажется, что я сплю и вот-вот проснусь… Как это вышло, Зигрид, как случилось, что он, такой богатый, чудесный мужчина, который может выбирать среди самых лучших и красивых, избрал меня, твою бедную маленькую Ирис, со множеством недостатков, с бесчисленными несовершенствами? Взаправду ли это? Или мне все снится?

За этими разговорами они поднялись в комнату Зигрид, и там Ирис остановилась перед сестрой с увлажнившимися от переживаний глазами, со сложенными руками и смиренными словами на устах… И снова сердце Зигрид растаяло, и еще раз она поцеловала Ирис в щеку.

– Он не мог сделать лучшего выбора, чем ты, – сказала она растроганно.

Но стоило Ирис выйти, как добрый дух в Зигрид ослабел.

– Иуда! Иуда! – простонала она, заламывая руки. – Троекратным поцелуем трижды предала я свою сестру! Нет, он не мог выбрать никого лучше, чем она, и все же, все же, его я ненавидеть не могу, не его, только не его…

Беспокойные и полные хлопот недели последовали за обручением князя Марселя Хохвальда с графиней Ирис Эрленштайн, суматошные и беспокойные – только такими они и могли быть при столь кратком сроке помолвки, ведь требовалось подумать о тысяче вещей. Этим занималась (правда, с помощью Зигрид) одна только мадам Кризопрас: она советовала, проверяла и выбирала, словно настоящая мать невесты, – и да, она даже съездила в замок Хохвальд, чтобы там подготовить все к приему новобрачной, так как дальше родового гнезда свадебное путешествие не планировалось. Результатом инспекции замка – серебром, бельевыми, кладовыми с фарфором и стеклом – мадам Кризопрас осталась удовлетворена и, вернувшись во Флоренцию, продолжила свою кипучую деятельность.

Для само́й влюбленной пары флорентийские весенние недели пролетели, как один прекрасный сон. Пребывание на прекрасной чужбине давало им гораздо больше свободы, чем это было бы в Германии, и когда они в обществе графа или Саши удивлялись сокровищам искусства Города цветов[123] или на целый день уезжали в окрестности Флоренции – это были часы наивысшего духовного наслаждения, часы чистого, безмятежного единения, в течение которых и ум, и сердце обоих находили обильную пищу, а их души встречались и перетекали друг в друга на бесчисленных мостах общих интересов.

Зигрид в этих поездках принимала участие редко. Для нее слишком заметно и ощутимо было родство душ, связавшее Ирис с ее женихом, при этом ей казалось, что ее саму отделяет от них высокая стена. Не будучи духовно обделенной, во многом даже и интеллектуально богатая, она все же не обладала тем теплым воодушевлением, которое отличало интересы Ирис в духовной сфере. И хотя Зигрид старательно работала над своим умственным развитием, Ирис всегда опережала ее – она двигалась вперед с сердечным жаром. Усердие Марфы – пыл Марии[124]. В этом состояла разница между ними, непреодолимая пропасть.

О сцене в церкви Бадиа Зигрид со Спини не обмолвились ни словом. Он, как и прежде, бывал у Эрленштайнов, его принимали вежливо, но отнюдь не поощряя его поклонение перед Зигрид. Также он часто встречался с графом и его дочерями на вилле Кризопрасов, однако там он больше времени посвящал сияющей бедной Саше, которая, кстати, в качестве свадебного подарка для дяди тайно писала портрет Ирис, – Ирис, в подвенечном уборе и фате, благоуханной и нежной, как сама поэзия.

– Настоящее искусство – когда пишешь с любовью, – сказала она, сияя, когда Спини, которого она посвятила в свой «сюрприз», похвалил ее работу и сделал это очень убедительно.

Поскольку Ирис, естественно, приходилось позировать каждое утро по меньшей мере час, то князь Хохвальд не был в полном неведении относительно природы ожидавшего его подарка, тайной для него оставалось лишь, как это будет исполнено…

Граф Эрленштайн очевидно наслаждался счастьем ребенка, которого принял как родного и давно уже считал собственной плотью и кровью. Если он и стал более молчаливым, чем прежде, то не из-за эгоистических переживаний от предстоящей разлуки с «солнышком» – его самочувствие значительно ухудшилось, в чем он и признался Зигрид, которая часто заставала его в поздние часы за бумагами и просила поберечь себя.

– Кто знает, много ли у меня еще времени? Нужно кое-что привести в порядок! – говаривал он.

В конце концов время пролетело, и флорентийская весна достигла пика своего очарования. Это было накануне первого мая, в сумерках. Ирис и Зигрид сидели в комнате последней, обе задумчивые и говорили мало. Юная невеста пребывала в праздничном, приподнятом настроении, весьма объяснимом накануне торжества, а Зигрид, усталая, печальная и с тяжелым сердцем, в котором происходила честная, но тщетная борьба с демонами ревности, зависти и ненависти – их дикие голоса становились все громче по мере приближения момента, когда Марсель Хохвальд и Ирис навсегда соединят свои жизни, – казалась спокойной. Убальдо бесшумно поставил на боковой стол лампу, опустил жалюзи. Ирис сидела в низком кресле, скрестив тонкие руки за головой и с широко открытыми глазами грезила наяву о миртах, фимиаме и свадебных песнях, о море, которое омывает ее новый дом, и, конечно, – о князе, сделавшем ее такой непомерно счастливой…

Зигрид расположилась в углу дивана и смотрела прямо перед собой – свет бил ей прямо в глаза, она встала и набросила на колокольчик лампы тонкое красное покрывало; комнату тотчас окутал приглушенный розоватый свет, и белое платье Ирис окрасилось в цвета вечерней зари. Эта картина оказалась такой прекрасной, что Зигрид тотчас пришло на ум, как это его очарует, когда он вскоре придет сюда и…

Одним движением она сорвала с лампы красную вуаль, убрала ее в выдвижной ящик и рылась в нем, пока не отыскала зеленую, которой и прикрыла лампу. Теперь свет, так приятный ее глазам, походил на лунный – таким он был слабым, приглушенным и волшебным. Глаза Зигрид снова нашли Ирис, и платье, и лицо которой теперь обрели зеленоватый оттенок, и если бы не ее открытые глаза, то она могла бы показаться мертвой, так много этот зеленый свет отнял красок у ее нежного и в то же время жизнерадостного облика.