Евфемия Адлерсфельд-Баллестрем – Белые розы Равенсберга (страница 27)
Но сейчас прелестное личико, напротив, победоносно заливал яркий румянец.
– Это оттого, что две ночи подряд мне снились такие страшные сны и потому… потому что я узнала, что ты был вчера здесь и ушел, – призналась она, запнувшись. – И папа смотрел на меня с такой жалостью, так почти печально… И… и я думала, что счастью моему не бывать, что ты ушел и больше не вернешься! Но мне не хватило духу спросить, я боялась, вдруг это окажется правдой…
Тут Хохвальд с графом обменялись взглядами, которым последний ясно сказал: «Хвала Господу, что она не спросила, – что бы я мог ответить?», а потом Эрленштайн покинул комнату, чтобы помолвленные могли немного побыть наедине…
Зигрид же спустилась по лестнице и вышла на улицу: у нее не было никакого плана, она не преследовала никакой цели, ей просто требовалось выйти вон, ибо каменные стены старого дворца заговорщиков, казалось, грозили обрушиться на нее. Свернув на виа дель Проконсоло, она зашагала очень медленно, почти торжественно, пока не оказалась перед Барджелло[116], где у входа в здание остановилась карета. Не окликает ли кто-то «Зигрид»? Ради бога, никаких знакомых, не сейчас! Дверь Бадиа – церкви Флорентийского аббатства[117], напротив Барджелло, была открыта – пара торопливых быстрых шагов, и Зигрид скрылась за ней. Теперь она стояла в старом монастырском храме, все еще едва дыша и не понимая, куда обратиться. У высокого алтаря читалась последняя тихая поздняя месса этого утра, и лишь несколько верующих тут и там преклоняли колена на скамьях с плетеными сиденьями. В воздухе все еще плыл тяжелый аромат ладана, и солнце ярко светило сквозь стекла, – и тут Зигрид увидела открытую слева капеллу, которая казалась пустой, и пошла туда; там действительно никого не было, и девушка опустилась на резной молельный стул в полутемном углу и уперлась раскаленным лбом в ладони…
Над ней, на алтарной картине кисти Филиппино Липпи, прелестнейшая Мадонна улыбалась восторженному св. Бернарду, которому она явилось как небесное видение, но Зигрид не заметила этого чудесного четырехсотлетнего шедевра, гордости Бадиа, она не способна оказалась воспринять божественный покой, который здесь царил и ткался, она не слышала и колокольчика служки у главного алтаря, что знаменовало начало Серафимской песни[118], – а ощущала лишь пульсацию в висках и биение собственного сердца, и, вместо того чтобы собраться в благоговении, ее мысли кружили в дикой, исступленной нечестивой пляске…
Внезапно она почувствовала, как все они отступили, как ее члены отяжелели, и странное безволие овладело ею. Ей казалось, что она должна поймать ускользающие мысли и удержать их, но они уплывали все дальше, дальше, в необозримую даль… Тут она собрала в кулак остатки силы воли и подняла голову, чтобы… натолкнуться на пристальный, лишь на ней сосредоточенный взгляд кавалера Спини – он стоял у двери капеллы и не сводил с нее глаз.
Капелла, казалось, закружилась вокруг Зигрид в бешеном хороводе – она вытянула руки, пытаясь удержаться… напрасно… почувствовала, что падает. Но еще до того, как она упала, кавалер подхватил ее и поднес ей нюхательную соль. Это мгновенно привело Зигрид в чувство, но, все еще дрожа, она скорчилась на подставке для коленопреклонения молельной скамьи: лицо растерянное, взгляд, странно мутный, направлен прямо перед собой.
– Вы хороший медиум для гипнотических опытов, но и силы воли в вас слишком много, – прошептал после некоторой паузы Спини. – Мне не хотелось, чтобы вы на меня смотрели… Нет-нет, ничего не бойтесь, – добавил он, когда Зигрид в ужасе отклонилась, – я не повторю эксперимент.
Снова стало тихо. Зигрид тяжело дышала, и тут кавалер привалился к молельному пульту и наклонился к девушке.
– Зачем вы явились в церковь, если хотите читать из требника дьявола? – шепнул он, и она, хотя и вздрогнула, глаз не подняла…
Что позволило этому страшному таинственному человеку прочесть ее мысли? И тем не менее она не смогла противиться еще более сильному искушению: здесь, здесь, возможно, нашла она средство, чтобы…
Она с трудом приподнялась и вновь опустилась на колени так, что ухо Спини оказалось очень близко к ее губам.
– Моя сестра только что обручилась… с князем Хохвальдом, – прошептала она.
– Ах… Благородный, хороший союз двух старых домов. – Спини ответил тоже шепотом. – Такое все реже происходит в этом мире!
– Этого союза нельзя допустить – я этого не хочу! – выпалила Зигрид яростно, с горящим взглядом.
– Отчего же? – прохладно отреагировал кавалер на это заявление.
– Оттого… потому…
Дыхание у нее так перехватило, что она не могла говорить дальше.
– Не трудитесь, я знаю, – сказал Спини близко к ее уху, очень спокойно. – Еще вчера признание, что вы, Зигрид, любите князя Хохвальда, свело бы меня с ума – сегодня же больше нет. Не после этого известия. Сочувствую вам: теперь вы знаете, каково это, когда человек любит и не находит взаимности, но…
Он не закончил, так как Зигрид вновь подняла на него свои сверкающие глаза.
– Если вы действительно любите меня так, как говорите, то помешайте этому браку, – прошептала она, горячо дыша.
Кавалер отклонился назад и встал рядом со скамьей.
– Если вы меня действительно любите! – повторил он медленно. – О, это про демона в женщине, которая желает разрушить счастье всей жизни для двух человек из-за того, что избранницей стала не она! Но мы же живем уже не в чинквеченто, не во времена порошка наследников и Aqua Toffana[119]! Каким же образом мне следует расстроить этот брак? Разве я знаю препятствия к этому союзу?
– Отыщите что-нибудь, – прошептала Зигрид.
– Вся жизнь вашей сестры, день за днем, перед вами – и там что-то искать напрасный труд! Да и князь не выглядит так, будто у него в шкафу завалялся какой-нибудь скелет, – столь же тихо ответил Спини. – Так что же?
– Что? Откуда мне знать?.. Помогите же мне, помогите расстроить этот брак любой ценой! – выдохнула Зигрид, тяжело дыша.
– Любой ценой… – повторил он снова, особенно подчеркнув эти слова. – Весьма признателен, синьорина. Выходит, я bravo[120]?
При этих словах она вскочила – дрожащая, бледная, объятая ужасом.
– Bravo?! – запинаясь, пробормотала она.
– Ну да! Что же шарахаться от слова, если уж вы думаете об этом? – спросил Спини холодно. – Наемный убийца за свое ремесло получает деньги. На что могу рассчитывать я?
Зигрид вновь опустилась на колени и спрятала лицо в ладонях – у нее кружилась голова… Что она сказала? Более того, что она подумала, что этот человек прочел в ее мыслях?
– Что вы обещаете мне, если я исполню ваше желание, если я воспрепятствую этому браку? – спросил Спини у самого ее уха после недолгого молчания.
Она подняла голову, робко огляделась вокруг и начала было:
– У меня нет денег – только драгоценности моей матери…
Но он бросил на Зигрид столь испепеляющий взор, что она тут же осеклась.
– Женщина, – сказал он хрипло, – есть вещи, которых ни один мужчина не должен слышать из уст возлюбленной. Я и вправду только наемник, который должен сделать за вас грязную работу, а вы отблагодарите меня парой жалких побрякушек? О, молчите! Да будь у вас даже все сокровища Семирамиды – я все равно назвал бы их жалкими! Но нет… Вы не можете так думать, вы просто не решились произнести правильные слова, назвать правильную цену, ради которой я достал бы и свет солнца, и тьму могилы… Это ваша рука, Зигрид!
– Нет… Нет… Нет!.. – в ужасе простонала она, да так громко, что пара молящихся в основной церкви удивленно обернулись.
Спини выпрямился и взял свою шляпу с каменного выступа.
– Нет… Трижды нет! – прошипел он, совершенно побледнев и опустив на нее горящий взгляд. – Что ж, счастья вам, контессина! Возможно, вы еще отыщете какую-нибудь темную личность, которая исполнит ваше желание – за деньги. Благодарю за хорошее мнение обо мне и желаю вам помолиться с благоговением. Buon giorno, madama![121]
С этими словами он очень тихо, как и пришел, выскользнул из дверей капеллы. Зигрид вскочила было и сделала пару шагов вперед, чтобы задержать его, но потом вновь бессильно опустилась на колени.
– Я не могу, – стонала она. – Это же была бы просто месть, подлая низкая месть! Не хочу мстить, что мне с того? Будь у меня любовный напиток Изольды, – но нет, она ведь хотела дать ему смертоносное зелье, которое добросердечная Брангена подменила на любовный напиток…[122] И рядом с Тристаном не было никакой Ирис. А Ирис – моя сестра. Нельзя ненавидеть сестру. Боже, Боже мой, куда же я забрела… Помоги мне в этой сердечной нужде, помоги справиться с собой, с моими мыслями, с моими желаниями… Разве ее вина, что
И так Зигрид молилась, богохульствовала, плакала и просила, пока установившаяся вокруг тишина не напомнила ей, что пора, пожалуй, возвращаться домой. Она собрала все свои моральные силы, чтобы казаться спокойной, и это ей удалось, ибо она была не из тех, у кого каждое движение души тотчас отражается на лице. Когда она прошла сквозь церковь в ее полуденном затишье и ступила на улицу, ее прекрасные и холодные черты казались привычно спокойными, будто никогда и не бушевал в ее душе шторм, потрясший все до основания.