Эван Рейн – Категорический императив моего краша (страница 7)
– Например? – с вызовом спросила Ариадна, вздёрнув подбородок.
– Например, – директор разблокировал свой смартфон и постучал толстым пальцем по экрану. – Актив мамочек вашей параллели. Прямо сейчас в родительских чатах, к которым у меня, по понятным юридическим причинам, нет доступа, эти гиперопекающие наседки собирают по пять тысяч рублей с носа. На спа-салоны, на корзины с трюфелями для учителей к грядущему Восьмому марта. Они искренне думают, что покупают своим инфантильным оболтусам оценки и лояльность.
Сева хмыкнул, чувствуя, как внутри снова разгорается искра.
– И вы ничего не можете сделать, потому что де-юре это добровольные пожертвования физических лиц. Не подкопаешься.
– Бинго, хакер, – усмехнулся Марат Фаритович. – Я запретил поборы официальным приказом под роспись. Запретил любые подарки свыше трёх тысяч. Но они делают это в серой зоне. Меня физически тошнит от того, что лицей превращают в восточный базар, где нормальное отношение к ребёнку покупается за сертификат на тайский массаж. Но мои полномочия, как директора, заканчиваются ровно там, где начинается их приватный чат в Телеге.
Директор выдержал долгую, звенящую паузу, глядя на них так, словно опытный полковник оценивал двух дерзких новобранцев перед заброской глубоко в тыл врага.
– Я вас не наказываю за срыв обществознания. Считайте, что выписал индульгенцию. Идите на урок. Но запомните одну вещь: настоящие хакеры ломают систему не для того, чтобы тупо поймать рофл с растерянной училки. Они ломают систему, чтобы перенаправить ресурсы туда, где они реально нужны. Свободны.
Сева и Ариадна встали и вышли из кабинета в лёгком, звенящем оцепенении. Тяжёлая дубовая дверь за ними мягко, с дорогим шипением доводчика, закрылась.
Они прошли до конца прохладного коридора, подальше от камер, и остановились у панорамного окна. За стеклом мартовское солнце безжалостно топило грязный снег.
– Погоди… Он нам сейчас буквально, прямым текстом дал зелёный свет на кибератаку? – тихо спросил Сева, поворачиваясь к Ариадне.
– Он тонко сбайтил нас, применив реверсивную психологию и сыграв на нашем эго, – поправила она. Но её идеальный покерфейс снова треснул – в тёмных глазах горел абсолютный, чистый, хищный азарт. – Всеволод, скажи мне, у тебя есть техническая возможность перехватить реквизиты, куда эти святые женщины скидывают деньги?
– Изи, – Сева уже доставал телефон из кармана худи, его пальцы привычно заплясали по экрану. – Я могу набросать фишингового бота и подменить ссылку на оплату прямо в их родительском чате. Никто даже не пискнет. Они будут думать, что переводят деньги казначею класса, на очередную корзинку с деликатесами, а на самом деле средства уйдут на наш анонимный транзитный крипто-счёт. Сумма там наберётся приличная, тысяч сто пятьдесят минимум. Эпичный выйдет фейл.
– Идеальная экспроприация излишков у буржуазии, – Ариадна кровожадно, потрясающе красиво улыбнулась. – Некрасов бы нами гордился. Семь мужиков бродили по стране и искали, кому на Руси жить хорошо, а мы просто изящно заберём бюджет у тех, кто живёт слишком нагло. Ну что, Тезей, оформляем этим пикми-мамочкам кассовый разрыв?
– Оформляем, – кивнул Сева. – Полный ту-ту-ту их трюфелям.
Глава 8. Архитектура пустоты
Город спал, укрывшись тяжёлым, влажным саваном из смога и низких облаков. В этом бесконечном бетонном муравейнике миллионы нормисов прямо сейчас видели свои стандартизированные сны: о повышении зарплаты на десять процентов, о новом китайском кроссовере в кредит, о том, как бы удачнее встроиться в пищевую цепочку и не стать чьим-то обедом.
Всеволод не спал. Экран монитора заливал его лицо мертвенно-бледным светом, отражаясь в расширенных до черноты зрачках. Строки кода бежали сверху вниз, словно цифровой водопад в «Матрице». В комнате густо пахло горячим пластиком от перегретого железа, остывшим кофе и канифолью.
Он дописывал алгоритм подмены платёжного шлюза. Фишинг. Элегантный перехват финансовых потоков прямо из-под носа у родительского комитета.
Ради чего он это делает? Ради эфемерных лайков в анонимном Telegram-канале? Нет. Ради торжества справедливости? Смешно. Справедливость – это искусственный социальный конструкт, придуманный для бедных, чтобы они не перерезали богатым глотки прямо на улицах. Дешёвый копиум для масс.
Он делал это, потому что его физически, до спазмов в желудке, тошнило от дефолтных настроек этого мира. Взрослые построили забагованную реальность, где совесть измерялась чеками из «Азбуки Вкуса», где статус учителя покупался подарочным сертификатом на массаж, а уважение давно стало транзакцией. Они продавали и покупали друг друга каждый день, называя этот тотальный брейнрот «взрослой жизнью» и «умением вертеться».
Его бунт не был политическим. Это был бунт эстетический и экзистенциальный. Всеволод хотел написать один-единственный чистый, математически безупречный код в мире, состоящем из грязных компромиссов и легаси-костылей. Он отказывался быть товаром в их магазине. Он будет вирусом, который зашифрует их базу данных к рекурсиям собачьим.
И ещё он делал это ради неё…
Ариадна сидела на широком подоконнике, подтянув колени к подбородку и прижавшись лбом к холодному стеклу. По ту сторону окна ползли тяжёлые капли, преломляя свет далёких неоновых вывесок аптек и алкомаркетов. В тонких пальцах остывала чашка чёрного чая с бергамотом. На коленях лежал раскрытый томик Сёрена Кьеркегора, но за последний час она не перевернула ни одной страницы.
Её безупречно выстроенная, железобетонная картина мира прямо сейчас давала трещину за трещиной, осыпаясь, как старая штукатурка.
Всю свою сознательную жизнь она защищалась от окружающих сарказмом и академическим снобизмом. Люди всегда казались ей предсказуемыми. Обычные NPC, управляемые примитивными макроэкономическими стимулами: страхом потери, жадностью, желанием доминировать в стае. Ариадна привыкла смотреть на них как на крыс в лабиринте консюмеризма, наблюдая за их бессмысленной суетой с высоты своего холодного, стерильного интеллекта.
Но этот Красов… Он взломал её лабиринт. Причём сделал это грубо, в обход всех её психологических фаерволов, используя какую-то неведомую уязвимость нулевого дня.
Зачем они вообще ввязались в эту аферу с родительскими деньгами? Она препарировала собственные мотивы с безжалостностью хирурга-патологоанатома. Это точно не юношеский альтруизм. Робин Гуд был обычным популистом, не понимающим базовых основ инфляции. То, что они делали, было их совместным манифестом. Декларацией независимости от системы, которая пережёвывает души и выплёвывает послушных, удобных потребителей. Они отказывались играть по этим убогим правилам. Отказывались закрывать глаза на гниль только потому, что так «исторически сложилось». База.
Но за этим громким интеллектуальным флексом скрывалось нечто пугающе тихое и уязвимое.
Ариадна закрыла глаза, прислушиваясь к тому, как бешено бьётся пульс где-то в горле. Дуальность происходящего рвала её изнутри. С одной стороны – ледяная логика, презрение к нормисам и безупречный расчёт предстоящей экспроприации. С другой – горячее, иррациональное, абсолютно не поддающееся экономическому анализу желание прямо сейчас оказаться в его полутёмной, пропахшей канифолью и дешёвым кофе комнате. Просто сидеть рядом на полу, касаться плечом его колена и смотреть, как длинные пальцы Всеволода выбивают ритм на клавиатуре.
Это не была просто кража. Это было их первое совместное преступление против уродства этого мира. Их странное, извращённое, но трушное свидание. Вместо кринжового похода в кино на последний ряд и неловких прикосновений потных ладоней – они синхронизировали свои разумы по протоколу TCP/IP, чтобы обрушить систему локального лицемерия.
Экран смартфона на смятой постели вспыхнул. Короткий, сухой зуммер вибромотора прорезал мелодию Шопена, как хирургический скальпель разрезает тишину операционной.
Ариадна плавно спрыгнула с подоконника, подошла к кровати и перевернула телефон.
Сообщение от Всеволода. Одно предложение и прикреплённый архив с исполняемым кодом.
Сева (03:15):
Она медленно, со свистом выдохнула. Животный страх и абсолютный, кристально чистый восторг смешались в коктейль, от которого приятно закружилась голова. Любовь в двадцать первом веке больше не требует серенад под балконом и глупых ванильных стихов. Любовь – это когда кто-то доверяет тебе root-права от своей цифровой бомбы, точно зная, что ты не дрогнешь в момент детонации.