Эван Хантер – Ненавистник полицейских. Клин. Тайна Тюдора. (страница 17)
26 июля в двенадцать часов дня жара достигла 95,6 градусов по Фаренгейту. В управлении полицейского участка два вентилятора перемалывали тяжелый душный воздух, вползающий в открытые окна с решетками. Все в отделе сыскной группы, казалось, поникло под постоянно гнетущим напором духоты. Только шкафы с документами и рабочие столы «выглядели бодро». А что касается отчетов, архивных карточек, картона, конвертов, докладных записок — все эти бумаги стали влажными и липкими на ощупь, сразу приставали туда, куда их клали, цеплялись и слипались, становясь прозрачными от влажности.
Мужчины в отделе работали в летних рубашках, промокших от пота, пятна которого как большие темные амебы пожирали ткань, все дальше расплываясь от подмышечных впадин и позвоночника. От вентиляторов в такой жаре не было никакого проку. Повсюду они неустанно и тщетно подавали воздух задыхающемуся городу. И мужчинам-полицейским ничего не оставалось, как вдыхать этот воздух и продолжать печатать свои донесения в трех экземплярах, проверять рабочие планы и мечтать о летнем отпуске где-нибудь в Белых Горах или в Атлантик-Сити, где океанская волна бьет прямо в лицо. А между тем они продолжали выслушивать истцов, вызывать подозреваемых, держа вспотевшей рукой черную пластмассовую телефонную трубку и воспринимая жару как нечто живое, наводняющее их тела и обжигающее миллионами раскаленных кинжалов.
Лейтенанту Бирнсу было так же жарко и душно, как и всем присутствовавшим в отделе сыскной группы. Его кабинет находился как раз слева от дощатой перегородки, и в нем было большое угловое окно. Хотя и раскрытое настежь, оно не давало ни малейшего дуновения свежего ветерка. Однако репортер, сидевший напротив него, похоже, не страдал от жары. Его звали Сэвидж. На нем был костюм из легкой полосато-голубой ткани и синяя панама. Он сидел, покуривая сигарету, и время от времени выпускал дым в потолок, где духота обволакивала его и удерживала плотной сизой массой.
— Вот и все, что я могу сказать вам, — сказал Бирнс. Репортер ужасно раздражал его. Он ни на минуту не мог поверить, чтобы кто-нибудь еще на этой земле жил с таким именем — Сэвидж[4]. Еще он не мог поверить, чтобы кому- нибудь еще на этой земле в этот день не было бы жарко, как это пытался показать Сэвидж.
— Больше ничего, лейтенант? — спросил Сэвидж вкрадчивым голосом. С виду он казался обаятельным мужчиной, с коротко подстриженными белокурыми волосами и прямым, почти женским, носом. Глаза у него были серые, холодные. И сам он весь был какой-то холодный.
— Ничего, — подтвердил лейтенант. — А что бы вы хотели? Если бы мы знали, кто это совершил, он бы уже сидел здесь. Как вы считаете?
— Понимаю, — ответил Сэвидж. — Кого-нибудь подозреваете?
— Мы занимаемся расследованием.
— Есть кто-нибудь на подозрении? — повторил Сэвидж.
— Несколько. Подозреваемые — это наша тайна. Вы выплеснете их на первую страницу, и они сбегут в Европу.
— А не предполагаете ли вы, что это дело рук ребяток?
— Кого вы подразумеваете под словом «ребятки»?
— Подростков.
— Да, кто-то совершил это, — сказал Бирис. — Насколько мне известно, это были не вы.
Сэвидж улыбнулся, обнажив ослепительно белые зубы.
— В этом районе много банд из подростков. Не так ли?
— Всех их мы держим под наблюдением. Этот район, хоть и не парк культуры и отдыха, но мы делаем все возможное, чтобы меньше совершалось преступлений. Мы действительно честно стараемся, Сэвидж, выполнять нашу незаметную, на первый взгляд, работу. Ваша газета может обидеться за такие слова.
— В ваших словах я чувствую сарказм, лейтенант, — ответил Сэвцдж.
— Сарказм — оружие интелектуалов, Сэвидж. Все, особенно ваша газета, считают полицейских дураками, с трудом несущими свое тяжкое бремя.
— Моя газета этого никогда не писала, лейтенант.
— Разве нет? — Бирнс пожал плечами. — Ну, тогда можете еще успеть наверстать упущенное в завтрашнем номере.
— Мы пытаемся вам помочь, — сказал Сэвидж. — Мы больше не хотим, чтобы убивали полицейских. — Сэвидж помолчал. — А как насчет идеи о подростковой банде?
— Мы даже и не думали об этом. Это не тот почерк. И какого дьявола ваши писаки все, что происходит в городе, пытаются свалить на подростков?
— Это обцаделщвает, — сказал Сэвидж.
— Феномен банд не так просто понять, — сказал Бирнс. — Я не говорю, что мы справились с ними, но мы держим их под контролем. Если бы мы смогли прекратить уличные драки, поножовщину и перестрелки между шайками подростков, то они превратились бы просто в общественные клубы. Пока дело обстоит не так, но я спокоен. Это не они.
— У вас необоснованно оптимистический взгляд на эти вещи, — холодно проговорил Сэвидж. — Моя газета не верит, что все уличные драки между бандами прекратятся. Мы придерживаемся мнения, что следы убийства этих двух полицейских наверняка приведут прямо к этим «общест: нным клубам».
— Вот как?
— Да.
— Так что же, по вашему мнению, я должен сделать? Взять в окружение каждого подростка и сбить его с ног? А ваша паршивая газетенка толкнет на продажу еще с миллион экземпляров.
— Нет. Мы ведем свое собственное расследование. И если нам удастся раскрыть это дело, то 87-е управление будет бледно выглядеть.
— Да и Северное отделение по расследованию убийств будет выглядеть не лучше. И также специальный уполномоченный полиции. И все до одного в управлении будут выглядеть любителями по сравнению с супердетективами вашей газеты.
— Да, возможно, — согласился Сэвидж.
— Хочу дать вам совет, Сэвидж.
— Да?
— Здешние ребятишки не любят, когда им задают лишние вопросы. Это вам не подростки из Сноб Хилла, у которых верхом чудачества и развлечений считается выпить несколько банок пива. А здесь вы можете столкнуться с такими ребятками, у которых совершенно другие принципы, чем у вас или у меня. Смотрите, чтоб вас не убили.
— Я не собираюсь с ними сталкиваться, — сказал Сэвидж, ослепительно улыбаясь.
— И еще вот что.
— Да?
— Не путайтесь под ногами на моем участке. У меня достаточна головных болей и без. вас и ваших ослоумных репортеров, доставляющих еще больше хлопот.
— А что для вас важнее, лейтенант, — спросил Сэвидж, — не путаться у вас под ногами или чтобы меня не убили?
Бирнс улыбнулся и стал набивать свою трубку.
— Это одно и то же, — ответил он.
Звонок от Дэнни Джимпа раздался через пятьдесят минут Дежурный принял сигнал и сразу переключил на телефон Кареллы.
— 87-й полицейский участок, отдел розыска, — сказал он. — Карелла слушает.
— Дэнни Джимп.
— Хелло, Дэнни, ну что у тебя?
— Я нашел Ордиза.
— Где?
— По дружбе или по службе? — спросил Дэнни.
— По служба, — »* коротко ответил Карелла. — Где встретимся?
— Заведение «У Дженни» знаешь?
— Шутишь?
— Я серьезно.
— Если Ордиз наркоман, то что он делает на улице проституток?
— Баддеет в одном из номеров. Тебе здорово повезет, если он будет хоть что-то способен пробормотать.
— В чьем номере?
— Вот для этого мы и встречаемся с тобой, Стив.
— Зови меня Стивом только с глазу на глаз, иначе зубов не досчитаешься, дружок, — сказал Карелла.
— О’кей, детектив Карелла. Хочешь получить этого идиота? Так я буду у «У Дженни» через пять минут. Захвати деньги.
— Ордиз вооружен?
— Может быть.
— До встречи, — сказал Карелла.
Улица Ла Виа де Путас протянулась с севера на юг на целых три квартала. Возможно, у индейцев было свое название этой улицы, когда вдоль дороги стояли вигвамы. И, вероятно, уже тогда, в те богатые времена бобровых шкур и раскрашенных бус, процветал этот бизнес. Со временем, когда индейцы ушли в поисках благодатных для охоты земель, а истоптанные тропы превратились в асфальтированные дороги, вигвамы уступили место жилым домам, а представительницы древнейшей на свете профессии объявили обитые плюшем каморки своей собственностью. Потом было время, когда итальянские эмигранты стали называть эту улицу Пи- ацца Путана, а ирландские эмигранты — Хасси Хоул. При наплыве пуэрториканцев изменилась речь на этой улице, но источник доходов остался прежним. Они-то и назвали эту улицу Ла Виа де Путас. А полицейские называют улицей Проституток. На любом языке — платишь деньги и выбираешь.
Девицы, торговавшие собой, именовали себя Мама такая-то.
Самой известной на этой улице была Мама Тереза, а самой мерзкой — Мама Кармен.