Ева Зимина – Тайный наследник дракона (страница 3)

— У меня сын, — сказала я. И тут же прикусила язык, потому что это было хуже всего, что я могла сказать, — но и промолчать было нельзя: оставить Рина одного на площади среди серых я не могла. — Мне его не на кого оставить. Если короне нужны мои руки, корона потерпит при них ребёнка. Или ищите другого огранщика на четыре дня пути.

Я смотрела ему в лицо, когда говорила «сын», и видела, как это слово в него входит. Он не дрогнул. Он слишком хорошо держал. Но рука его, та, что из камня, лежавшая на луке седла, сжалась — насколько ещё могла сжаться, — и я поняла, что он не забыл, что он видел на торгу. Глаза. Свет в кварце. Он всё видел и всё считал, мой дракон, который считал камень лучше всех в империи.

— Бери ребёнка, — сказал он наконец, и голос у него сел на полтона. — Идём.

Нас привезли на постоялый двор «Три кирки» — лучший в Глини, что значит: с двором, конюшней и комнатой, где не текло с потолка. Серые заняли его весь. В нижней зале сдвинули столы, и на них при свете десятка свечей лежало то, ради чего дом Гранн ехал через всю империю: товар.

Я видала гасители прежде — мельком, издали, и старалась не видать вовсе. Тут их была целая груда. Тёмные плоские амулеты, как обмылки чёрного стекла, и в каждом — мутное сердечко, бывший живой самоцвет, у которого вынули свет. Их разложили рядами, как рыбу на льду. А отдельно, на чёрном сукне, лежали сердечники — ещё не вставленные, голые: огранённые кристаллы размером с ноготь, идеально чистые, идеально мёртвые. Меня замутило. Я знала эту чистоту. Так чисто камень не бывает сам собой. Так чисто его делают, когда из него выгранивают всё лишнее, всю жизнь, всю трещинку, по которой узнаёшь правду, — и оставляют гладкое стекло, готовое жрать чужой дар.

Странно было снова стоять среди драконьих людей. Шесть лет я прожила там, где самое большое чудо — двойная радуга над глинищем, а самая большая власть — староста с печатью из репы. Я отвыкла от этого воздуха — плотного, тихого, какой стоит вокруг тех, кто привык повелевать не голосом, а присутствием. Серые двигались без лишних слов, гасили лишние свечи, говорили вполголоса; и посреди них стоял Каэл, и от него этот воздух шёл, как холод от ледника, и я ловила себя на том, что мои плечи сами вспоминают, как при нём держаться. Я их одёрнула. Я больше не та девчонка из мастерской, которую дракон поднял из пыли и которой за это пришлось так дорого заплатить. Я мать. У матери спина прямая по другой причине.

— Госпожа долго будет любоваться или всё же посмотрит товар? — обронил кто-то из серых, помоложе, кому моя медлительность показалась спесью.

— Госпожа смотрит, — сказала я, не оборачиваясь. — Товар, в отличие от людей, стоит того, чтобы на него смотреть долго. Соврёт — так хоть красиво.

— Скажи мне, — Каэл встал по другую сторону стола, и свеча легла ему на лицо снизу, выбелив скулы. — Кто это резал.

Я наклонилась над сердечниками. Взяла один пинцетом — голыми руками я бы к нему не притронулась, — повернула к свету. Огранка была хороша. Слишком хороша для бродячего проходимца, и не настолько безупречна, чтобы её делал мастер столичной гильдии. Это была работа того, кто учился у больших и осел в малом. Это была работа кого-то вроде меня.

— Рука одна, — сказала я. — Везде одна и та же рука. Видите наклон площадки? Он его держит чуть влево, потому что у него правый глаз слабее левого — гранит, склонив голову. И торопится в павильоне, на нижних гранях: тут чисто, а тут зализал. Это не любитель и не великий мастер. Это хороший огранщик, который режет много и быстро, потому что ему платят сдельно и торопят. Один человек. Не гильдия. Не артель.

Каэл молчал. Я чувствовала, что он смотрит не на сердечник — на меня, на мои руки над сердечником, и это было невыносимо, потому что мои руки он тоже знал.

— Ты всегда умела читать чужую руку, — сказал он тихо.

— Это моя работа, — сказала я, не поднимая головы. — Камень не врёт, как человек. У камня всё на лице. Только смотреть надо уметь.

— А человек?

Я подняла голову. Зря.

— А человека, господин Гранн, я разучилась читать. Шесть лет как. Невыгодное оказалось ремесло.

Мы смотрели друг на друга над грудой выпотрошенных самоцветов и мёртвых амулетов, и Рин, сидевший в углу на лавке, болтал ногами и таращился на драконов во все свои тёмные золотые глаза, и я молилась всем камням мира, чтобы Каэл не обернулся.

Он не обернулся. Пока.

— Эти сердечники режут под Глинью, — сказал он, заставив себя вернуться к делу, и я была ему за это почти благодарна. — Сырьё одно — с моей жилы. С моей горы крадут кристалл, гранят его где-то рядом, начиняют гасители и расходятся по империи. Я полгода шёл по этой нитке от столицы. Нитка кончается здесь. Мне нужен тот, кто это режет. И мне нужен тот, кто скупает.

— Зачем вам это самому? — спросила я, и спросила честно, потому что не понимала. — Господин дома не ездит за контрабандой через всю империю. Для этого есть стража, ловчие, коронные ведомства. Я слыхала, есть даже целое ведомство — женщина какая-то при короне, ловит тех, кто доит дар. Пошлите им весточку и сидите в своём чертоге.

Что-то прошло по его лицу.

— Это моя гора, — сказал он. — И мой камень. Из моего камня делают то, чем глушат и обирают одарённых. Пока я этого не остановлю, я не я.

Я сжала под фартуком осколок. Старая привычка. Камень в кулаке остался тёплым, чистым. Он не врал. Это и было хуже всего: он говорил правду, мой дракон, он действительно ехал спасать чужих одарённых от своего же камня, с рукой, обращающейся в самоцвет, — и от этого его было невозможно ненавидеть так чисто и гладко, как я привыкла. Ненависть моя дала трещину, а трещина — это всегда начало конца камня.

— А ещё, — сказала я, чтобы загнать трещину обратно, — вы здесь не только за этим.

Я сама не знала, зачем это сказала. Может, чтобы услышать ложь и снова его возненавидеть.

— Не только, — согласился он, и осколок в моём кулаке остался чист. — Но об этом, госпожа Корвен, я говорить с тобой не буду.

Чистый камень. Правда. Он был здесь не только за контрабандой — и он сам это знал, и не лгал даже себе. Я отпустила осколок, будто он обжёг.

Между нами повисло то, что повисает между двумя, кто когда-то делил одно дыхание, а теперь делит только стол с чужими покойниками-камнями. Я могла бы промолчать. Я молчала шесть лет, у меня был навык. Но день выдался длинный, а нитка моей выдержки — короткой, и я её порвала.

— Вы хорошо выглядите, господин Гранн, — сказала я. — Для человека, которому при мне когда-то клялись, что я лгунья, и который этому поверил. Камень на руке — это от честного труда или совесть прорастает?

Зала затихла ещё на тон. Серые сделали вид, что их тут нет. Каэл не отвёл глаз.

— Тебе сказали не всё, — проговорил он.

— Мне сказали достаточно. Мне сказали это ваше Гранёное сердце, при всём вашем дворе, при вашей бабке, при вас. Камень помутнел на мне, лорд. Ваш родовой камень, который не ошибается. Назвал меня ложью. А вы стояли вот так же, ровно, и смотрели, как меня выводят под дождь. Что мне ещё должны были сказать, чтобы я поняла?

Я думала, он отгородится своим выточенным лицом, как отгораживался всегда. Но он сделал хуже. Он положил каменную руку на стол — тяжело, глухо стукнув самоцветом о доску, — и посмотрел на неё, на сросшиеся пальцы, будто видел в них ответ.

— Шесть лет назад, — сказал он, — Сердце показало мне, что моя истинная пара лжёт и что её надо отпустить. Я отпустил. — Он поднял на меня глаза. — С тех пор оно ни на кого не загоралось. И вот это, — он чуть шевельнул каменными пальцами, — растёт с того самого дня. Дракон каменеет без истинной пары, госпожа Корвен. Не без жены. Не без удобной невесты, которых мне за шесть лет сватали дюжину. Без той, единственной, которую Сердце назвало моей и тут же — ложной. Объясни мне, как обе эти вещи могут быть правдой. Я шесть лет не могу.

Я не нашлась что ответить. У меня внутри что-то осыпалось — тихо, как осыпается переогранённый камень. Он не торжествовал. Он не врал, осколок лежал у меня в кулаке чистый и тёплый. Он правда не понимал. Все эти годы он думал, что Сердце сказало правду, и каменел из-за правды, а я думала, что он мне солгал, и леденела из-за лжи, и мы оба были несчастны из-за одного и того же — и не знали, из-за чего.

— Не знаю, — сказала я наконец, и это было первое честное слово между нами за шесть лет. — Я только знаю, что я тебе не лгала. Тогда — не лгала. Что бы там ни помутнело.

Он смотрел на меня долго. Потом убрал руку со стола.

— Работай, — сказал он глухо. — Поговорим после.

«Поговорим после». За шесть лет я выучила цену словам, которые откладывают разговор на потом, — обычно «потом» не наступает, и это к лучшему. Но этот дракон своих «после» не забывал никогда. Я знала: разговор будет, и будет страшный, и единственное, что я могла, — оттянуть его настолько, чтобы успеть придумать, как спасти Рина, если всё пойдёт худо. А худо могло пойти стольким способом, что у меня темнело в глазах, стоило начать считать.

Они дали мне стол у окна, лупу получше моей и груду улик, и я работала до темноты, сортируя сердечники по руке, по сырью, по тому, на какие гасители их ставили. Рин сидел рядом, грыз сухарь, который ему сунул хмурый серый по имени Дарн — оказалось, у того дома такой же, мал мала меньше, — и вёл себя на удивление смирно. Я выдыхала. Я почти поверила, что переживу этот день. Что Каэл уедет за своим вором, а я останусь со своим секретом.