Ева Зимина – Тайный наследник дракона (страница 2)

За ровно столько, сколько меня не было рядом.

Мысль пришла раньше, чем я успела её прогнать, и я почти возненавидела себя за то, как сладко и страшно она кольнула: «Это из-за меня». А следом, холодной волной, накрыло другое, настоящее: «Если он каменеет без пары — значит, он так и не нашёл пару. Значит, он не привёл в дом другую. Значит, он всё ещё…» Я оборвала себя. Это не моё дело. Шесть лет назад его дом сказал мне, кто я ему: ошибка, выскочка, лгунья, которую Гранёное сердце уличило при всех. Его дом вышвырнул меня за ворота под зимний дождь, и он не вышел следом. Этого довольно, чтобы перестать думать про чью-то руку.

Я закрыла глаза и на один удар сердца позволила себе вспомнить — не его дом, нет, а самого его. Грот под кряжем, где Гранёное сердце дышало в темноте тёплым светом, как живое. Его ладонь — ещё живую, ещё тёплую — у меня на затылке. Его голос, низкий, без той складки у рта: «Я тебя нашёл. Слышишь? Из всей горы — тебя». Я тогда поверила. Я, которая не верила гладкому, поверила в самое гладкое, что бывает, — в то, что меня, нищую огранщицу, выбрало сердце горы и выбрал дракон. А через три дня то же сердце при всём дворе помутнело на мне, и тот же дракон смотрел, как меня выводят, и молчал. Вот и вся моя вера. Один раз — и на шесть лет вперёд.

— Кто это, мам? — спросил Рин, привстав на скамеечке, чтобы лучше видеть. Любопытный, как все дети, и бесстрашный, как все, кого пока ни разу по-настоящему не пугали. — Это драконы? Настоящие?

— Сядь, — сказала я тихо, и что-то в моём голосе было такое, что он сел сразу. — Сядь и не делай красиво. Слышишь меня? Что бы ни было — не делай красиво.

Отряд встал посреди площади. Один из людей Каэла развернул свиток и зачитал нараспев, для всех: дом Гранн именем короны ищет тех, кто торгует запретным товаром — кристаллическими сердечниками, что вынимают сердце из самоцвета и вставляют в гасители. Гасители. Я знала и это слово, и от него у меня всегда сводило зубы. Амулеты, что глушат дар, чтобы снять его с живого человека и слить в склянку, как сливают вино. На сердечники для них идёт особый кристалл — а особый кристалл в империи растёт в одном месте, под Гранёным кряжем. Выходит, кто-то воровал сердце у горы Каэла и продавал его тем, кто ворует сердце у людей. И Каэл пришёл за этим вором сам, через всю империю, с рукой, которая уже наполовину перестала быть рукой.

По площади пополз тот особый шепоток, каким торг встречает беду: бабы хватали детей за вороты, мужики прятали глаза, кто-то уже задвигал ставень. В Глини знали, что бывает, когда корона ищет запретное: ищут одно, а находят всякого, у кого рыльце в пушку, и у кого не в пушку — тоже находят, лишь бы было кого предъявить. Я видела, как двое серых брали людей за руки и поворачивали ладонями вверх — высматривали то ли мозоль огранщика, то ли след дара, то ли клеймо. Чужие ладони покорно ложились в чужие руки. Я подумала о ладошке Рина, тёплой, в медовых крошках, в которой только что горел живой самоцвет, и у меня внутри всё сжалось в один холодный кулак.

Мне бы радоваться. Он занят. Он не за мной. Он не знает, что я в Глини, — да он и не вспомнит Глинь, городок, в который «добираются». Постоит, попугает торг, найдёт своего вора и уедет в свои горы каменеть дальше. А я возьму Рина за руку и тихо, дворами, уйду домой, и завтра это будет просто страшный сон, каких у меня и так хватает.

Так я себе говорила, и почти верила, и уже подбирала под лавку короб с инструментом, когда один из людей в серой стали спешился и пошёл вдоль прилавков. Не торопясь. Он не искал глазами вора — вора так не ищут. Он спрашивал. Останавливался у каждого пятого, наклонялся, ронял пару слов, слушал ответ. И ответы его, видно, не радовали, потому что складка между бровей у него росла.

— Сердечник режут не топором, — донеслось до меня, когда он поравнялся с тележкой горшечника через проход. — Чтобы вынуть сердце из самоцвета чисто, нужна рука. Огранщик нужен, и не из последних. Кто в Глини камень гранит?

Горшечник заюлил, забормотал, что не знает, что он по глине, что огранщиков тут отродясь нет, и я машинально стиснула под фартуком свой осколок — по старой привычке, не думая. Камень кольнул холодком. Горшечник врал: меня знала вся площадь. Он врал из того простого страха, по которому простой человек врёт всякому, кто при оружии и без герба, — не чтобы спасти меня, а чтобы поскорее убрать от себя беду. Но беда от этого никуда не делась. Она просто стала ближе, потому что теперь я знала: им нужен огранщик. А лучший огранщик на четыре дня пути сидел между крашеной бирюзой и горящим ребёнком и держал в кулаке камень, мутный от чужого вранья.

Я уже привстала. Я уже взяла Рина за плечо. И в эту секунду мой сын, который почти всегда слушался, сделал то единственное, чего я просила не делать.

На прилавке передо мной лежал обрезок — мутный, треснутый кварц, который я держала, чтобы показывать ученикам, как НЕ надо. Рин смотрел не на меня и не на драконов. Он смотрел на отряд, и в глазах у него было то самое восхищение, от которого у матерей одарённых детей седеют виски. Он протянул палец и тронул мутный кварц. Просто тронул, как трогают, чтобы было «красиво».

И кварц проснулся.

Трещина внутри затянулась, будто её и не было. Муть ушла, как уходит дыхание со стекла. Камень налился ровным тёплым светом — не отражённым, своим, как уголёк под золой, — и в этом свете на сером прилавке посреди серой площади вспыхнула крошечная искра чистого живого самоцвета. Красиво. До слёз красиво. И видно за десять шагов.

— Рин, — выдохнула я и накрыла камень ладонью, обожглась о его тепло, сгребла в фартук. — Рин, нет…

Поздно.

Я почувствовала это раньше, чем подняла глаза, — так чувствуешь сквозняк затылком в запертой комнате. По площади будто прошёл толчок. Кони драконьего отряда переступили разом. А сам Каэл, который только что смотрел поверх голов, выискивая своего вора, своё ворованное сердце горы, — Каэл повернул голову. Медленно. Как поворачивается стрелка к железу. И его взгляд, тяжёлый, тёмный, прошёл по торгу, по лицам, по мне — задержался на мне на удар сердца, и я перестала дышать совсем, — а потом скользнул ниже и остановился.

На Рине.

На рыжей макушке. На веснушках, как янтарная крошка. На крошечном живом самоцвете, что светился у мальчика в ладошке.

И на его глазах.

Я смотрела, как Каэл смотрит на моего сына, и видела, как меняется его лицо, — не от удивления даже, а от узнавания, от того узнавания, что бьёт под колени, потому что человек видит чужие глаза и понимает, что они не чужие. Потому что у моего Рина глаза были не мои. Тёмные, с тяжёлыми веками, с золотой искрой в самой глубине, какая бывает только у самоцветных драконов, когда в них просыпается дар.

Точно такие, как у всадника посреди площади.

Каэл Гранн смотрел на моего сына и впервые не знал, что сказать. А я стояла, прижимая к животу горящий камень и горящего ребёнка, и понимала, что шесть лет тишины кончились прямо сейчас, посреди торга, между крашеной бирюзой и колоколом не по часам.

Глава 2. Огранщица короне нужна

Я не дала им дойти до Рина первыми. Это было единственное, что я ещё могла решить сама, и я решила: встала, отряхнула фартук от каменной пыли и пошла навстречу драконьему отряду через расступившийся торг, как идут к зубному, — зная, что будет больно, и желая поскорее покончить.

— Ищете огранщика, — сказала я тому, в серой стали, что выспрашивал горшечника. — Это я. Эльда Корвен. Гранила у Бертольда, теперь сама. Лучше меня тут не найдёте, хуже — сколько угодно.

Я говорила с ним, а смотрела мимо — на Рина, которого усадила обратно на скамью и которому глазами велела: сиди. И ещё я смотрела, не глядя, на того, кто остался в седле. На Каэла. Я чувствовала его взгляд затылком, скулой, всей кожей — так чувствуешь жар печи спиной, не оборачиваясь. Шесть лет я отучала себя его чувствовать. Шесть лет коту под хвост за один колокол не по часам.

— Господин, — серый обернулся к Каэлу. — Огранщица.

И тогда мне пришлось.

Я подняла глаза и посмотрела на него прямо, потому что прятать глаза — значит признать, что тебе есть что прятать, а у меня за спиной сидело всё, что мне есть прятать, и ему нельзя было дать повод обернуться туда. Каэл смотрел на меня сверху, с коня, и лицо у него было то самое, нечитаемое, выточенное, — но я знала это лицо лучше, чем своё, и видела под камнем трещину. Он узнал меня в ту же секунду, что и я его. Он просто умел не показывать, а я никогда толком не умела.

— Эльда, — сказал он.

Одно слово. Моё имя в его рту — без фамилии, которую я себе придумала, без «госпожи», просто имя, как шесть лет назад в гроте. И этого хватило, чтобы у меня подкосило что-то внутри, и хватило, чтобы я разозлилась на себя за то, что подкосило.

— Госпожа Корвен, — поправила я. — Мы, кажется, не представлены, господин дракон. В Глини знатных гостей нечасто, я могла бы и запомнить.

Это была ложь, и гладкая ложь, и он это понял. Что-то дрогнуло у его губ — не улыбка, призрак того, что когда-то ею было.

— Не представлены, — повторил он медленно, пробуя мою ложь на вес, как пробуют камень: настоящий или дутый. — Что ж. Лорд Каэл Гранн. Мне нужен огранщик. Сегодня. Ты пойдёшь со мной.