Ева Зимина – Развод с драконом (страница 4)

— Если вы лжёте про Нессу, — сказала я, — я свяжу вам такую бурю, что от вас и палёного запаха не останется. Я умею вязать не только спасение, лорд Вэйр. Мать научила меня и обратному. Просто за обратное в гаванях не платят, поэтому я не беру.

— Я знаю, что ты умеешь, — сказал Торн, и в его выскобленном голосе мелькнуло что-то, чего я не слышала год — почти уважение. — Я на это и рассчитываю.

И тогда я сделала самую большую глупость за весь этот год. Глупее, чем выйти за дракона. Глупее, чем поверить, что холод — это достоинство.

Я протянула руку и взяла Узел Бури с его ладони.

Он лёг мне в пальцы тёплый и живой, и загудел на всю мокрую гавань так, что Торн вздрогнул, а у меня на глаза навернулись злые, ненужные слёзы. Узел узнал хозяйку. Узел был рад. Узел, дурак просмолённый, ничего не знал ни про год, ни про долги, ни про презрение, — он просто узнал мои руки и обрадовался, как собака радуется вернувшемуся хозяину, который её бросил.

— Условия, — сказала я, моргая, чтобы слёзы сошли за дождь. — Я не ваша жена. Я не вернусь к вам женой. Я найду подменщика и помогу вытащить Нессу — за это, и только за это. Никаких клятв, никакого узла на руки, никакой Грозовой Косы дольше, чем нужно. Я сплю отдельно. Я ухожу, когда захочу. И если вы хоть раз посмотрите на меня так, будто я снова ваша, — я уйду в ту же минуту, и ваш узел пусть развязывается на здоровье. Согласны?

— Согласен, — сказал Торн Вэйр слишком быстро.

И вот тогда, услышав, как быстро он согласился, я впервые за этот разговор почувствовала не злость и не боль, а холодок тревоги. Потому что дракон, которому нужна истинная жена к Девятому валу, чтобы не сдохнуть, не должен так легко соглашаться спать отдельно. Если только он не знает чего-то, чего не знаю я. Если только согласие «спать отдельно» не было такой же подделкой, как тот узел в зале.

Я сжала наш узел в кулаке.

— Тогда отчаливаем, — сказала я. — Пока я не передумала. И пока вы ещё можете держать румпель этой вашей рукой.

Сборы заняли у меня меньше времени, чем уходит на хороший узел. Вся моя жизнь умещалась в один сундучок и одну корзину со снастью, и это было единственное, за что я в ту минуту была благодарна изгнанию: налегке уходить легче. Я зашла в материн дом — теперь мой, — погасила очаг, который только собиралась растопить, завернула в тряпицу хлеб и вяленую треску и сунула за пояс короткий нож, которым потрошат рыбу и, если припрёт, людей. Соседке Тиле, что присматривала за козой, я сказала только: уезжаю на сезон, коза твоя, если не вернусь. Тила перекрестилась двумя пальцами — от ведьмы и от дракона разом — и не спросила куда. В Низовье не спрашивают куда. Спрашивают только, вернёшься ли, и то не вслух.

На причале меня ждал не один Торн. У сходней «Девятого Вала» стоял широкоплечий человек лет пятидесяти, с лицом, дублёным солью до цвета старого каната, и с такими руками, что ими впору гнуть скобы. Я узнала его. Рейк, корабельщик дома Вэйр, ходивший с Торном с тех пор, когда Торн ещё был мальчишкой, а Рейк уже был стар. Он смотрел на меня так, будто на палубу занесло заразу.

— Леди, — сказал он. И в этом «леди» было столько яда, что хватило бы отравить гавань.

— Не леди, — поправила я, ступая на сходни. — Узловязка. Спроси своего лорда, он подтвердит. Он это при всех гаванях подтверждал, ты, наверное, был там. Все были.

Рейк глянул на Торна. Торн коротко кивнул — пропусти. Старик посторонился, но взгляда не отвёл, и я кожей чувствовала его спиной всю дорогу до люка: он считал меня той, кто погубил Виго. Для него ничего не подменяли. Для него я как была ведьмой год назад, так и осталась. И я подумала, что на этом корабле, который я когда-то звала почти домом, у меня теперь ровно ноль друзей, и один из тех, кто меня ненавидит, держит румпель, а второй — моё имя в кулаке вместе с нашим узлом.

— Сколько идти до Косы, — спросила я, когда отдали швартовы и Соляная Гавань поползла назад, размываясь в дожде.

— Двое суток, если ветер не сменится, — сказал Торн. Он стоял у борта, держась здоровой рукой за планширь, и смотрел на воду, и молнии под перчаткой то вспыхивали, то гасли в такт качке. — Если сменится — трое. Здесь, у Зубьев, ветер любит меняться.

— Знаю, — сказала я. — Я живу с этим ветром, пока вы с ним воюете издалека. — Я достала из корзины свой рабочий шнур. — Не дёргайтесь. Я свяжу нам ровную дорогу. Не из любви к вам. Из нелюбви к утоплению. Я слишком много кораблей вытащила в этом году, чтобы утонуть на тринадцатом с половиной.

Я завязала первый узел, поймала тягу над «Девятым Валом» и пригнула её под наш курс. Корабль пошёл ровнее. И тогда я заметила то, на что не обратила внимания на причале: моя рука, вяжущая узел, оказалась рядом с его перчаткой, и молния под кожей Торна потянулась к моим пальцам. Не больно. Она потянулась, как тянется железо к магниту, — выгнулась под кожей в мою сторону и притихла там, у самого моего запястья, будто моя близость её усмиряла. Будто во мне для этой бури было место.

Торн смотрел на это, и лицо у него было такое, какого я у него никогда не видела за все наши три года. Не холодное. Голодное. И испуганное собственным голодом.

— Что, — сказала я резко, отдёргивая руку. Молния под его перчаткой дёрнулась за моим запястьем и нехотя отстала.

— Ничего, — сказал Торн и отвернулся к воде. — Просто впервые за год она утихла. На минуту. Рядом с тобой.

Я ничего не ответила. Я смотрела на серую воду, бегущую вдоль борта, и думала о том, что согласилась слишком легко, и что он согласился слишком легко, и что между этими двумя «легко» где-то прячется ловушка — только я ещё не видела, чья. Узел дома Вэйр лежал у меня за пазухой, тёплый, и тихо гудел в такт сердцу, и я впервые за год везла его домой. Только дом этот был не мой. И человек у борта был не мой. И девочка, ради которой я ввязалась во всё это, была за морем, в руках того, кто умел подделывать даже правду.

А правда, как известно всякой узловязке, держится на одном узле. И если этот узел кто-то умеет подменять — не держится больше ничто.

Глава 3. Девятый Вал

Двое суток в море с человеком, которого ненавидишь, — это особый род пытки, и я не пожелала бы его врагу. Хотя именно врагу я его, в сущности, и желала, потому что других кандидатов на палубе «Девятого Вала» не было.

Первый день прошёл в молчании. Я связала нам ровный ход, поймала попутную тягу и держала её вполуха, как держат уздечку смирной лошади, а в остальное время сидела на бухте каната у борта и смотрела на воду, чтобы не смотреть на Торна. Он стоял у румпеля рядом с Рейком, и они переговаривались редко и коротко, как люди, которым слова уже не нужны, и я ловила обрывки: глубина, склянки, перемена ветра к ночи. Старик-корабельщик ни разу не глянул в мою сторону, но я всей спиной чувствовала его взгляд, тяжёлый, как мокрый канат. Команда — ещё четверо — обходила меня по широкой дуге. Узловязка на борту — к удаче, так у нас говорят. Но узловязка, которую обвинили в гибели лорда-наследника, — это уже не удача, это ходячий дурной знак, и матросы Вэйра не знали, как со мной быть, и потому просто не были никак.

Кормили меня отдельно. Мне это даже нравилось. Я выросла, когда меня кормили отдельно, а потом два года меня кормили за господским столом, и я так и не научилась там есть спокойно — всё ждала, когда отнимут. Теперь отняли, и можно было снова есть в углу, и не ждать ничего. В этом есть свой покой — в том, чтобы тебе уже нечего было терять. Мнимый покой, как я скоро узнала. Но в первый день я в него верила.

Под вечер ветер сменился, как и обещал Рейк. Зашёл с веста, заворочался, потяжелел — и я почувствовала, что моя ровная дорога начинает рваться. Грозовой дар не врёт о погоде, как не врёт боль о ране: где-то на западе собиралось большое, и оно шло к нам.

— Будет шторм, — сказала я, поднимаясь. — К полуночи. Сильный. Я свяжу обход, но нам надо забрать мористее, на вашей нынешней дуге мы войдём ему прямо в зубы.

Рейк фыркнул, не оборачиваясь.

— Курс держит корабельщик, а не…

— А не ведьма, — закончила я за него. — Договаривай, Рейк, я привычная. Только пока ты решаешь, договаривать или нет, шторм решает за тебя. Мористее. Или к утру будем считать, у кого больше: у меня узлов или у моря покойников.

— Делай, как она говорит, — сказал Торн.

Сказал тихо, но в тоне было то, что в драконах не спорят. Рейк дёрнул желваком и переложил руль. И вот это «делай, как она говорит» застряло у меня поперёк горла сильнее любой грубости, потому что год назад, в зале гаваней, он не сказал «делай, как она говорит». Он сказал «узел подтверждает». Тогда он поверил верёвке против меня. Теперь верил мне против своего старого корабельщика. И я не знала, что с этим делать. Доверие, пришедшее на год позже, чем было нужно, — это не подарок. Это счёт, который тебе суют, когда ты уже расплатилась собой.

Я связала обход. Большой, на всю ночь, и он съел из меня столько, что под утро я сидела у борта серая и пустая, и руки тряслись так, что я едва свернула шнур. Шторм прошёл севернее, ворча и сверкая, и не тронул нас — но я заплатила за это хребтом, как всегда, и Торн, кажется, это понял. Потому что под утро, когда я сидела, привалившись к фальшборту, не в силах встать, он подошёл и поставил рядом со мной кружку. Не сказал ничего. Просто поставил и отошёл. В кружке был горячий отвар — не ром. Тот самый травяной отвар, что давал мне Гесс. От которого меня не мутит.