Ева Зимина – Развод с драконом (страница 5)

Я смотрела на эту кружку и ненавидела его за неё больше, чем за весь прошлый год. Потому что он помнил. Помнил, что после большого узла меня мутит от рома и спасает только травяной отвар, — мелочь, которую помнят только если когда-то любили. Год меня корчило от того, что он меня выбросил. И вот оказалось, что есть кое-что, от чего корчит сильнее: от того, что, выбрасывая, он всё это время помнил, как меня отпаивать.

Я выпила отвар. До дна. И не поблагодарила. Это была моя мелкая, жалкая месть, и я ею насладилась сполна.

Второй день мы говорили. Не сразу. Сначала — о деле, потому что о деле говорить безопасно. Я расспрашивала про подменённый узел: кто имел доступ к сокровищнице Косы, кто стоял рядом с ним в зале гаваней, кто вложил ему в руки ту снасть. Торн отвечал ровно, по-деловому, и из его ответов складывалась нехорошая картина. Узел в зале ему подал распорядитель собрания — человек гаваней, не Вэйров. Сокровищница Косы запирается ключом, который носит управитель, старый Олаф, служивший ещё отцу Торна, — и Олаф клялся, что ключ не выпускал из рук. Значит, либо Олаф лжёт, либо у кого-то был второй ключ. А второй ключ к сокровищнице грозового дома — это уже не воровство. Это измена изнутри.

— Кому это выгодно, — сказала я, грызя сухарь. — Вот единственный вопрос, который чего-то стоит. Не «кто украл», а «кому выгодно». Мать так учила читать не только узлы, но и людей. Развязываешь не там, где запутано, а там, где кто-то на запутанном кормится. Кто кормится на том, что дом Вэйр перестал стеречь пути?

Торн долго молчал. Потом сказал:

— Все, кто возит за море то, что нельзя возить при страже. Раньше штормовые пути Низовья были закрыты для такого товара — дракон стерёг фарватеры, и ни один груз не проходил без досмотра. Запрещённые амулеты с большой суши. Гасители. И… живой товар. Одарённые. Их везли в обход, дальними водами, теряя половину в бурях. А год назад страж исчез. И прямой путь открылся. Теперь через Зубья ходит кто хочет и с чем хочет, гибнут только те, кому не повезло с погодой, — и среди этих грузов, Мэрит, идут рыжие девочки. Через мою воду. Мимо моей сорванной стражи. Я открыл им дорогу, когда выбросил тебя. Я только месяц как это понял, и с тех пор не сплю.

Я смотрела на него и видела не холодного лорда, за которого выходила, а вымотанного, выжженного изнутри человека, который год нёс не ту вину. Сначала думал, что виноват в смерти брата по неосторожности. Потом узнал, что виноват хуже — что его обманули и он пустил по своей воде работорговцев. Вина-то была настоящая. Только не та, за которую он казнил меня.

— Знаешь, что самое скверное, — сказала я. — Что я тебе даже не могу как следует мстить. Я ехала сюда мстить. Я представляла это весь год: как ты приползёшь, и я плюну тебе под ноги. А ты приполз, и плюнуть некуда, потому что ты сам себя казнишь злее, чем сумела бы я. Ты украл у меня даже мою месть, Торн Вэйр. После всего. Это уже просто жадность.

Он посмотрел на меня. И вот тогда — единственный раз за два дня — в углу его рта дрогнуло что-то, похожее на тень улыбки.

— Прости, — сказал он. — Месть я тебе верну. С процентами. Найдём подменщика — отдам его тебе целиком, делай что хочешь. Себя только пока придержу. Я ещё нужен.

— Договорились, — сказала я. И поймала себя на том, что уголок моего собственного рта тоже предательски дёрнулся.

Это был плохой знак. Это был очень плохой знак. Ненавидеть дракона легко, когда он холоден. Гораздо труднее — когда он шутит над собственной смертью и помнит, каким отваром тебя отпаивать.

Под вечер второго дня, когда дело было переговорено по третьему кругу и молчать снова стало тяжелее, чем говорить, я спросила о Виго. Не из жалости. Из той же узловязкиной привычки развязывать там, где у человека затянуто туже всего.

— Расскажи, как он погиб, — сказала я. — По-настоящему. Не то, что говорили в зале. Я ведь даже не знаю, как было на самом деле. Меня тогда никто не спрашивал, мне только выносили приговор.

Торн долго смотрел на воду. Молнии под перчаткой притихли — я заметила, что они стихают, когда он говорит правду, и злее ходят, когда он что-то держит в себе. Любопытная вещь. Я отложила её в памяти, рядом с отваром и подменённым узлом.

— Виго не должен был выходить в ту ночь, — сказал он наконец. — Шёл груз с Пятой гавани, зерно, и кормчий заболел, и Виго вызвался сам. Ему было двадцать два. Он рвался доказать, что он Вэйр не только по имени. Дар у него был слабый — он не родился драконом, как я, в нашем доме это бывает через одного, — но сердце было втрое больше моего. Он попросил: свяжи мне дорогу через Зубья, брат, я выйду на закате, к полуночи вернусь. Я обещал.

Он замолчал. Я ждала. Узловязки умеют ждать — мы всю жизнь ждём, пока буря покажет, куда пойдёт.

— А ночью пришла ты, — сказал Торн, и голос у него стал совсем ровным, тем ровным, каким говорят о самом непоправимом. — Точнее, я пришёл к тебе. Мы поссорились днём — не помню уже из-за чего, из-за какой-то ерунды, из-за того, что я опять был холоден, а ты опять это назвала вслух, — и я пришёл мириться. И мы помирились. И я забыл про Зубья, про закат, про обещание брату. Всю ночь забыл. А Виго вышел в воду, которую я обещал связать и не связал, и налетел шторм, которого никто не ждал, и его корабль выбросило на камни. Утром нашли обломки и его нож. Тела не нашли. Море у Зубьев тел не отдаёт.

Я сидела очень тихо. Потому что теперь я поняла всё. Поняла, почему он так легко поверил в мою вину год назад. Ему нужно было поверить. Если виновата я, своей колдовской снастью, — то он просто обманутый муж, жертва ведьмы. А если виноват он сам, забывший брата ради женщины, — с этим нельзя жить. И кто-то очень умный это понял раньше меня. Кто-то подсунул ему узел, который позволял переложить непереносимую вину на меня. Подделка сработала не потому, что была хороша. Она сработала, потому что Торн отчаянно хотел в неё поверить.

— Так вот оно что, — сказала я медленно. — Тебя не просто обманули, Торн. Тебя обманули там, где ты сам хотел обмануться. Подменщик не верёвку подменил. Он тебе горе подменил — дал виноватую вместо невыносимой правды. И ты вцепился в меня, как утопающий в ту самую снасть, что его топит. — Я покачала головой. — Знаешь, в каком-то смысле это хуже. Если бы ты просто поверил вещи, я бы тебя презирала. А так — мне тебя ещё и жаль. А жалость к тому, кто тебя распял, это, доложу я тебе, такая мерзкая штука, что лучше бы ты просто был подлецом.

— Я и есть подлец, — сказал Торн. — Я был с тобой, когда должен был стеречь брата. Я предал Виго той ночью. А потом предал тебя, чтобы не признавать, что предал Виго. Два предательства одной рукой. И обе руки теперь горят. — Он коротко, страшно усмехнулся. — Справедливо, в общем-то.

— Несправедливо, — сказала я, и сама удивилась, что защищаю его. — Несправедливо, потому что в ту ночь ты был просто живой человек, который хотел помириться с женой. Это не преступление, Торн. Преступление — то, что кто-то использовал твоё горе как отмычку. Виго погиб от шторма и слабого дара, а не от того, что ты был счастлив одну ночь. Перестань носить чужой нож в собственном боку. Он тебе не по росту. — Я отвернулась к воде, злясь на себя. — И вообще, я приехала мстить, а не утешать. Не сбивай меня. Это нечестно.

Он не ответил. Но я кожей почувствовала, что он смотрит на меня, и что молнии под его перчаткой совсем притихли, и что между нами на палубе «Девятого Вала» в этот закатный час протянулась первая тонкая нить — не прощения, до прощения было ещё как до того берега, — а понимания. И это пугало меня больше шторма. Шторм я умела вязать. А вот это — нет.

Грозовую Косу мы увидели на закате второго дня. И я сразу поняла, что Торн не преувеличивал, говоря, что дом умирает.

Коса — это длинный каменный мыс, выгнутый в море серпом, и на самом его острие стоит крепость Девятый Вал, древняя башня Вэйров, в которую бьёт всякая буря, идущая с запада, — стоит и держит, и тем держит за собой все девять гаваней. Я помнила её грозной и целой. Теперь над ней висела туча. Не проходящая — стоячая. Чёрная, набрякшая молниями, она сидела на башне, как сидит ворон на падали, и из неё то и дело били разряды — в камень, в воду, в скалы. Это была не погода. Это была боль дома. Грозовой дом без живого узла не держит больше бурю, и буря, которую некому связать, садится ему на голову и грызёт.

А внизу, у подножия Косы, в бухте, я увидела то, от чего у меня всё похолодело внутри: обломки. Мачты, торчащие из воды у самых скал. Один корабль, два, три — разбитые о камни, которые раньше стерёг дракон. Свежие обломки. Этой осени.

— Сколько, — спросила я тихо.

— Девять за сезон, — сказал Торн. Голос у него был как камень. — В моей собственной бухте. Под моими окнами. Я слышу, как они бьются о скалы по ночам, и не могу выйти и связать им дорогу, потому что то, что во мне, — он коснулся перчатки, — это уже не та сила, которой вяжут. Это сила, которой рвут. Я больше не страж, Мэрит. Я открытая рана, на которую слетается всё гнильё моря.

Я стояла у борта и смотрела на стоячую тучу, на бьющие в башню молнии, на торчащие из воды мачты, — и руки у меня сами потянулись к корзине со снастью. Узловязка не может смотреть на развязанную бурю спокойно. Это сильнее меня. Это в крови.