Ева Зимина – Развод с драконом (страница 3)

Я пошла прочь. И он не схватил меня за руку — за это, наверное, я потом была ему благодарна, хотя в ту минуту не была благодарна ни за что. Он просто сказал мне в спину, тем же ровным, выскобленным голосом:

— Узел не отзовётся ни на одну из девяти. Я пробовал. Я объехал все гавани, Мэрит. Я стоял с Узлом Бури перед каждой узловязкой Низовья и просил связать его на себя — и он молчал, как мёртвый. Дохлая верёвка. Он отзывается только на тебя. Потому что узел дома вяжется на истинную жену, а истинная жена у дракона одна. Даже если он, как последний дурак, выбросил её на этот причал год назад.

Я остановилась.

Дождь капал с края моего капюшона. Где-то кричали чайки, дравшиеся над выпотрошенной рыбой, и под сваями ходила вода, тяжёлая, чёрная, ещё не успокоившаяся после шквала. Я стояла спиной к нему и чувствовала, как внутри меня медленно поворачивается то самое — огромное, злое, копившееся год.

Потому что он сказал слово, которого не имел права говорить.

Истинная жена.

У штормовых драконов это не пустые слова, как у людей под венцом. У них узел либо ложится, либо нет. Когда Торн брал меня в жёны три года назад, Узел Бури замкнулся на наших руках в храме Девятого Вала — гудел тепло, ровно, на всю крепость, и старейшины кивали, и говорили: истинная пара, дому Вэйр повезло. А потом, через год, тот же узел при всех назвал меня лгуньей и убийцей. И вот теперь Торн говорит, что узел всё это время отзывался только на меня. Эти две вещи не складывались. Они не могли быть правдой одновременно. Узел либо мой, либо лжёт. А узел не лжёт.

Я обернулась.

— Вы сами развязали наш узел, — сказала я очень тихо. — При всех. Своими руками. Я это видела. Вы держали его, и он плевался в меня искрами, и вы сказали: она лжёт, узел подтверждает. Если он теперь молчит на всех, кроме меня, — значит, либо вы тогда солгали, либо лжёте сейчас. Выбирайте, милорд. Какая ложь вам удобнее.

— Ни та ни другая, — сказал Торн. — Узел тогда не был наш.

Я моргнула.

— Что?

Он шагнул ближе. На причале было людно, но он понизил голос так, что слышала только я, и в этом понижении была не осторожность — в этом было что-то почти умоляющее, и видеть это у дракона было так дико, что у меня по спине прошёл холод.

— Тот узел, который мне вложили в руки в зале, — сказал он, — тот, что плевался в тебя искрами, — был не Узел Бури дома Вэйр. Это я понял только месяц назад. Наш узел всё это время лежал в крепостной сокровищнице, под замком, нетронутый. А в зале мне дали другой. Похожий. Тот, кто его подменил, знал, что я не стану в горе разглядывать пряди. Я держал в руках чужую снасть, настроенную плевать искрой на любые твои слова, и принял её плевки за приговор моей жены. И развёл нас. Своими руками. Ты права.

Я не могла дышать. Воздух стал густым, как перед второй грозой, и я не понимала, моя это буря собирается или просто кровь стучит в ушах.

— Тогда докажите, — сказала я. — Если наш узел цел и лежал под замком — несите его сюда. Дайте мне его в руки. Я узнаю наш узел из тысячи, я его перевязывала каждую зиму. Несите, милорд. Слова стоят дёшево. Особенно ваши. Один раз ваши слова уже стоили мне всего.

И тогда Торн Вэйр сделал то, чего я не ждала. Он сунул здоровую, не горящую руку за пазуху, под мокрый плащ, и достал оттуда свёрток в промасленной коже. И развернул его прямо там, под дождём, на ладони.

Узел Бури.

Я узнала его сразу. Сердце узнало раньше глаз. Девять прядей старой просмолённой пеньки, потемневшей от времени до цвета мокрого дерева, с тем особенным двойным перехлёстом на третьей пряди, который вязала ещё бабка Торна, и с тем потёртым местом, где я сама подновляла четвёртую прядь в нашу первую зиму, потому что она начала сечься. Это был наш узел. Живой узел дома Вэйр, на котором три года назад замкнулась наша свадьба. Я бы узнала его слепой, в темноте, на ощупь.

И он не искрил.

Он лежал на ладони Торна спокойный, тёмный, и когда я, не утерпев, потянулась и коснулась его кончиками пальцев — он чуть слышно загудел. Тепло. Ровно. Как кошка под ладонью. Как в нашу первую зиму. Как будто этот узел всё это время ждал, когда я снова до него дотронусь, и не верил, что дождётся.

Я отдёрнула руку, как от огня. Хотя это был не огонь. Это было хуже огня. Это была правда, от которой я пряталась целый год.

— Видишь, — сказал Торн. Тихо. — Он жив. И он знает тебя. Он не плевался в тебя ни тогда, ни сейчас. Плевался другой. Подменённый. А я был слишком оглушён горем, чтобы заметить разницу. Я погубил Виго неосторожностью — он вышел в бурю, которую я обещал ему связать, и не связал, потому что в ту ночь был с тобой. А потом, обезумев от вины, я нашёл, на кого её свалить. Точнее — мне любезно подсунули, на кого. Мэрит. Я не прошу прощения. Прощения тут быть не может. Я прошу другого.

— Чего, — выговорила я. Губы не слушались.

— Помоги мне найти того, кто подменил узел. — Молния под перчаткой вспыхнула, и он сжал кулак, унимая её. — Потому что человек, который год назад подделал Узел Бури дома Вэйр, чтобы развести грозового дракона с его узловязкой, сделал это не из злобы ко мне. Так не мстят. Так — расчищают дорогу. Кто-то очень хотел, чтобы на штормовых путях Низовья не осталось ни дракона при силе, ни узловязки при муже. Кто-то хотел, чтобы дом Вэйр догорел и перестал стеречь фарватеры. И этот кто-то получил, что хотел: я перегораю, ты вяжешь за гроши в чужой гавани, а пути стоят без присмотра. Ты не задумывалась, Мэрит, почему за этот год у Зубьев погибло столько кораблей, что тебе впору памятник? Раньше столько не гибло. Раньше пути стерёг дракон.

Я задумывалась. Прах меня забери, я задумывалась об этом каждую осень, тринадцать раз за эту, но гнала мысль, потому что мысль вела туда, куда я не хотела идти. К нему. К дому Вэйр. К тому, что моё изгнание было кому-то выгодно.

— Допустим, — сказала я медленно, и каждое слово давалось как узел против ветра. — Допустим, я поверю, что узел подменили. Это не делает вас невиновным, милорд. Вы поверили подделке. Вы выбрали поверить ей, а не мне. Вы стояли в зале, и у вас был выбор — посмотреть на пряди или посмотреть мне в глаза, — и вы выбрали пряди. Чужие пряди. Это вы. Не подменщик. Подменщик дал вам нож. Но в меня вы воткнули его сами.

Торн не отвёл взгляда. Это я тоже не сразу ему простила — то, что он не отвёл взгляда, не стал прятаться за «я был в горе», не размазал свою вину в оправдание. Он принял удар, как принимают волну носом в шторм: прямо, всем корпусом.

— Да, — сказал он. — Это я.

Мы стояли друг против друга на мокром причале, и узел тёплый лежал у него на ладони между нами, и я ненавидела, как сильно мне хотелось взять этот узел снова и держать, пока он гудит. Год я доказывала себе, что я не лгала. И вот доказательство лежало передо мной — а оказалось, что доказать свою правоту и получить назад свою жизнь это совсем не одно и то же. Моя жизнь не возвращалась. Виго был всё так же мёртв. Год был всё так же прожит в долгах и презрении. А человек, разрушивший всё это, стоял передо мной и просил о помощи, потому что без меня он сдохнет к Девятому валу.

И самое подлое было в том, что какая-то часть меня — та самая узловязка, что тянулась лечить, — уже считала, сколько у нас времени до этого вала.

— Зачем мне вам помогать, — спросила я. — Дайте мне хоть одну причину, которая не была бы вашей выгодой. Вы умираете — это ваша беда. Пути без присмотра — это беда гаваней, пусть гавани и платят. Подменщик гуляет на свободе — мне-то что, я и так уже всё потеряла, отнять у меня больше нечего. Назовите причину, лорд Вэйр. Мою причину, а не вашу.

Он молчал так долго, что я подумала — у него нет ответа. А потом он сказал слово, и это слово вошло в меня глубже всех молний.

— Несса.

Я замерла.

— Дочь Виго, — сказал Торн. — Ей было четыре, когда отец погиб. Ты её помнишь — рыжая, как все Вэйры по женской линии, вязала тебе из водорослей кукол и звала тётя Мэрит. После гибели Виго её отправили к родне матери на Седьмую гавань. А полгода назад Седьмую гавань навестили заморские купцы. И Несса пропала. Вместе с ещё четырьмя девочками. Все — с зачатком грозового дара. Все — рыжие.

Дождь шёл. Чайки кричали. А я стояла и видела перед собой не причал, а маленькую рыжую девочку, которая сидела у меня на коленях в большом зале Грозовой Косы и вязала из сухих водорослей кривого человечка, и говорила: смотри, тётя Мэрит, это ты, ты вяжешь бурю, — и я смеялась, потому что человечек и правда был похож на меня, такой же тощий и растрёпанный.

— Где она, — сказала я. И голос у меня был уже не мой. В нём была буря.

— Не знаю, — сказал Торн. — За морем. У того, кто принимает рыжих девочек, как принимал когда-то товар покойного лорда-казначея с большой суши и его южного выкормыша. Голова над головами, Мэрит. Тот, кому был выгоден и подменённый узел, и развод, и обезоруженные пути. Я не могу до него дотянуться — я перегораю и не доживу до конца поисков один. А ты можешь читать узлы лучше всех в девяти гаванях. Вместе мы найдём подменщика, а через подменщика — того, кто за морем держит Нессу. Вот твоя причина. Не я. Она.

Я смотрела на узел в его руке. На живой, тёплый узел нашего разбитого дома. И понимала, что он меня поймал — поймал той единственной приманкой, перед которой я не могла устоять, потому что год назад меня обвинили в гибели одного ребёнка, и я не могла, физически не могла теперь повернуться спиной к другому.