Ева Зимина – Развод с драконом (страница 2)

Я выжала подол, подобрала свою корзину со снастью и пошла по мокрым мосткам в город. И вот тогда, на половине пути, я увидела чёрный куттер.

Он стоял у дальнего причала, у того, где обычно швартуются только сборщики податей да заморские купцы, — длинный, узкий, чёрный от киля до клотика, с такими обводами, каких в Низовье не строят. Я остановилась. Не потому, что испугалась. Я просто не сразу поверила глазам. Этот корабль я знала. Я знала каждую его доску, потому что три года назад стояла на его палубе невестой, и солёный ветер трепал мне волосы, и человек рядом со мной был так красив и так холоден, что я приняла этот холод за достоинство.

«Девятый Вал». Личный куттер дома Вэйр. Корабль, на котором меня везли в Грозовую Косу женой и с которого через год с небольшим свезли обратно — никем.

А на сходнях, спиной к дождю, будто дождь не имел права его касаться, стоял он.

Я узнала его по тому, как стоит. Драконы стоят не так, как люди. В них всегда есть это — будто земля под ними чуть проседает от веса того, что они в себе носят. Торн Вэйр держал плечи прямо, как держат не для того, чтобы понравиться, а для того, чтобы не согнуться, и ветер, который только что чуть не утопил «Чайку», обтекал его, не смея растрепать ни одной пряди его тёмных волос. Под кожей у него, я знала, сейчас ходит молния. Я видела её однажды совсем близко — голубоватые жилки света, бегущие по предплечью, когда он злился или когда хотел меня. В те дни я ещё путала одно с другим.

Год. Год и три месяца с того дня, как он встал перед собранием гаваней, взял в руки узел — тот, который я считала Узлом Бури нашего дома, — и сказал, что снасть его жены погубила корабль его брата. И узел в его руках выбросил искру. При всех. Искра — это приговор. Узел не лжёт, так у нас говорят. Узел не лжёт, и потому, когда он искрит на твоих словах, значит, лжёшь ты.

Я не лгала. Я кричала, что не лгала, а узел всё равно искрил, и я до сих пор не понимала, как это вышло, и эта непонятость съела меня за год дочиста. Хуже изгнания, хуже потерянного имени было одно: я сама начала сомневаться. Если узел не лжёт — может, я и вправду что-то сделала? Может, мой ветер в ту ночь дрогнул, и я не заметила? Узловязка, которая не верит собственным рукам, — это не узловязка. Это просто баба с верёвкой. Целый год я просыпалась с этим вопросом и засыпала с ним же, и он стёр меня сильнее, чем любой узел.

И вот он стоял на моём причале. Дракон, который меня выбросил.

Я могла развернуться и уйти. Низовье большое, дождь сильный, он не сразу нашёл бы меня в путанице улиц Соляной. Но я не развернулась. Не из храбрости. Из той же злой, упрямой жилы, что заставляла меня держать узел до последнего, когда руки уже сводило. Я подошла ближе — так, чтобы он меня увидел, — и встала, и поставила корзину на мокрые доски, и скрестила руки.

Он обернулся.

И я с отвращением к себе почувствовала, как у меня перехватило дыхание. Не от страха. От памяти тела, которое помнило это лицо лучше, чем мне хотелось бы: резкие скулы, тёмные брови, серые глаза цвета воды перед грозой. Год не смягчил его. Наоборот — что-то в нём обострилось, высохло, как высыхает дерево, выброшенное на берег. Под левым глазом залегла тень, которой раньше не было. И руки — я опустила взгляд против воли — руки он держал в перчатках, плотных, до локтя, хотя драконы перчаток не носят. Им не холодно. Перчатки скрывали что-то другое.

— Мэрит, — сказал он.

Просто моё имя. Не «леди Вэйр» — этого имени у меня больше не было, он сам его у меня отнял. Не «узловязка» — так меня звали чужие. Просто «Мэрит», тем низким, ровным голосом, от которого у меня когда-то подгибались колени, а теперь только сжалось что-то в груди, твёрдое и холодное, как Зубья.

— Лорд Вэйр, — ответила я. И добавила, потому что не смогла удержаться: — Сходни занимают причал. Тут разгружают рыбу. От вашего корабля будет вонять знатью.

Что-то дрогнуло в углу его рта. Не улыбка. У Торна Вэйра не было улыбок, по крайней мере для меня.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— А мне не нужно. — Я подняла корзину. — Видите ли, милорд, в прошлый раз, когда вы со мной говорили, я лишилась дома, имени и права входить в семь гаваней из девяти. Боюсь представить, чего я лишусь, если мы поговорим снова. Может, руки? Они мне ещё пригодятся. Я ими работаю. В отличие от некоторых, кто работает чужими руками, а потом ломает их об колено.

— Я заслужил это, — сказал он. И то, что он не стал спорить, разозлило меня сильнее любого спора.

— Вы заслужили больше, — сказала я. — Но у меня нет времени выписывать вам весь счёт. Идёт дождь, у меня мокрые ноги, и где-то в этом городе есть очаг, который я ещё могу растопить, если потороплюсь. Так что бы вы там ни приехали мне сказать — скажите чужой жене. Своей у вас больше нет. Вы об этом позаботились.

Я повернулась, чтобы уйти. И тогда он сказал — не громко, дождь почти съел слова, но я их услышала, потому что такие слова слышишь не ушами:

— Виго мёртв из-за меня.

Я замерла.

Целый год я ждала от него любых слов — оправданий, угроз, нового обвинения. Но этих я не ждала. Виго. Его младший брат, мальчишка с глазами как у щенка, который один во всём доме Вэйр звал меня сестрой и таскал мне с кухни горячие пироги, потому что считал, что узловязки слишком худые. Виго, чей корабль разбился о Зубья в ту проклятую ночь, и чья смерть стала ножом, которым меня вырезали из жизни Торна.

— Из-за вас, — повторила я медленно, оборачиваясь. — Не из-за меня. Из-за вас.

— Я ошибся, — сказал он. И эти два слова дались ему так тяжело, что я увидела, как под перчаткой на правой руке вспыхнула и погасла голубая искра — молния, рвущаяся из него наружу. — Узел солгал, Мэрит. Узел Бури солгал в ту ночь. И я узнал об этом слишком поздно.

Я стояла под дождём, и вода текла мне за шиворот, и я не чувствовала холода. Я чувствовала только, как во мне поднимается что-то огромное и злое, копившееся целый год, — и я не знала ещё, что это: ярость, надежда или просто новая, незнакомая боль.

— Узел не лжёт, — сказала я его же словами. Его собственным приговором. — Вы сами это сказали. При всей гавани. Узел не лжёт, милорд.

— Этот солгал. — Торн шагнул ко мне, и сходни прогнулись под его весом, и молния под перчаткой вспыхнула снова, ярче. — И я приехал, чтобы ты помогла мне понять, как. Потому что если он мог солгать тогда — он лжёт и сейчас. А я больше не могу позволить ему лгать. Иначе дом Вэйр умрёт. И я вместе с ним.

Он стянул перчатку.

И я увидела его руку. От запястья до локтя по коже шли молнии — не вспыхивали и гасли, как раньше, а горели постоянно, вплетённые в плоть, голубовато-белые, живые. Они шевелились под кожей, как черви света, и там, где они подходили к самой поверхности, кожа была обуглена тонкими чёрными нитями, будто его жгли изнутри. Я знала, что это. Каждый в Низовье знал, хоть и видели немногие. Так выглядит штормовой дракон, который перегорает грозой. Дракон, потерявший свою пару и медленно сгорающий от той бури, что больше некому связать.

— Сколько тебе осталось, — спросила я, и это был не вопрос.

— До Девятого вала, — сказал Торн Вэйр. — Если к Девятому валу мой узел не замкнётся на живой жене — он развяжется на мёртвом муже. У меня есть один сезон, Мэрит. И только одна жена во всём свете, на которую этот узел вообще когда-то отозвался. Ты.

Глава 2. Чёрный куттер

Я не сразу нашлась, что сказать руке, горящей молниями. Потому что нет таких слов. Можно сказать что-нибудь живому человеку, и злому человеку, и даже мёртвому, если очень нужно. А вот человеку, который умирает у тебя на глазах от той самой бури, которую ты умеешь вязать, — сказать нечего. У меня всё нутро тянуло к этой руке, как тянет всякую узловязку к развязанному, рвущему миру: связать, унять, прибрать. Это было унизительно. Я ненавидела его, а руки мои хотели его лечить.

— Наденьте перчатку, — сказала я наконец. — На вас смотрят.

На нас и правда смотрели. Дождь поредел, на причал высыпали грузчики, и пара рыбачек застыла с корзинами, и я знала, что к вечеру вся Соляная будет знать: грозовой лорд с Косы приплыл к ведьме-узловязке, и у лорда рука в живом огне, и стало быть, дому Вэйр конец. В вольных гаванях новости разносит ветер, а ветер здесь не молчит никогда.

Торн натянул перчатку обратно. Медленно, будто каждое движение стоило ему боли, — и, наверное, стоило. Молния под кожей не гаснет. Она грызёт изнутри, я это знала по тем, кого видела в последней стадии: старый лорд Холь с Третьей гавани догорал так три месяца, и под конец от него шёл запах палёного, и он кричал по ночам, потому что молния доходила до сердца. Ему было шестьдесят. Торну не было и тридцати пяти.

— Где мы можем поговорить, — спросил он. Не «можем ли». Драконы не спрашивают разрешения. Это в них вшито глубже, чем молния.

— Нигде, — сказала я. — Я вам уже объяснила. У меня нет к вам слов. Точнее, есть, но они все непечатные и за них меня не пустят даже в те две гавани, куда ещё пускают.

— Мэрит.

— Не зовите меня по имени так, будто оно ещё ваше. — Это вышло резче, чем я хотела, и резче, чем было безопасно. Я подобрала корзину. — Найдите себе другую узловязку. В Низовье нас девять. Любая свяжет вам бурю за деньги. У вас ведь есть деньги, милорд? У дома Вэйр всегда были деньги. Не было только совести, но это, говорят, не продаётся.