Ева Зимина – Невеста по ошибке для дракона огня (страница 4)

— О какой.

— Жива ли ещё хоть одна из тех, кого увели в Обитель Пепла за огонь, — сказала я, и голос у меня всё-таки сел, потому что это был тот самый вопрос, который я запрещала себе шестнадцать лет. — Вы страж закона о даре. Вы знаете, что там, внизу, правда. Скажете мне. Не сейчас — когда я заслужу. Это моя цена.

Он смотрел на меня долго. И в его молчании я прочла больше, чем хотела бы: он знал ответ. Он знал, и ответ был не «нет», и не «да», а что-то третье, хуже обоих, что-то, от чего у этого ледяного человека темнело на дне глаз.

— Ты не понимаешь, о чём просишь, — сказал он тихо.

— Я никогда не понимаю, о чём прошу, — сказала я. — Но всегда плачу. Так договорились?

В дверь постучали — мягко, по-отечески, и не дожидаясь ответа, она отворилась. На пороге стоял лорд Венсан, дядя, регент, распорядитель отбора, и круглое лунное лицо его снова улыбалось так хорошо, что я опять ему не поверила.

— Племянник, — сказал он сладко. — Весь двор гудит. Реликвия выбрала невесту — и какую загадочную! — Он повернул ко мне эту свою улыбку, и я почувствовала, как его взгляд проходит по мне всей — не как по женщине, а как по товару, прикидывая вес и пробу. — Дитя моё, ты, должно быть, в смятении. Но не бойся. Дом Кальдор не выбрасывает то, на что указал Искрень. Напротив. Мы будем беречь тебя как зеницу ока.

— Благодарю, господин, — сказала я, опустив глаза, как положено тени, потому что тень во мне ещё не умерла и подсказывала: при этом человеке гляди в пол, при этом человеке не сверкай. — Я недостойна такой милости.

— О, достойна, достойна. — Венсан подошёл ближе, и от него пахло сладким — померанцем и ещё чем-то под померанцем, металлическим, что я не сразу узнала, а когда узнала, у меня похолодело внутри: так пахнет в лавке, где плавят и пробуют металл. Так пахнет проба. — Реликвия не ошибается, девочка. Если Искрень выбрал тебя, значит, в тебе есть что-то редкое. Очень редкое. А всё редкое имеет цену, и моя забота — чтобы эта цена не пропала зря.

Он улыбнулся племяннику, потрепал воздух пухлой рукой, будто гладил невидимую собаку, и пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Завтра тебя представят двору как леди под покровительством дома, до выяснения рода, — сказал он. — Имя и родословную мы тебе подберём — у дома Кальдор довольно друзей, готовых вспомнить дальнюю кузину. А пока отдыхай. И, дитя… — медовая пауза, — не пытайся уйти из замка. Скалы у нас высокие, дороги длинные, а стража внимательная. Было бы жаль потерять то, что выбрала реликвия.

Дверь закрылась. Мы с лордом Эйданом снова остались вдвоём, и я поняла по его лицу, что он услышал в словах дяди то же, что я, — только он знал больше и оттого был мрачнее.

— Ваш дядя только что назвал меня «то», — сказала я. — Дважды. «То, что выбрала реликвия». «То, что имеет цену». Знаете, господин, я всю жизнь была для людей вещью, я к этому привыкла. Но обычно вещью меня называют те, кто хочет меня использовать. Так для чего я нужна вашему доброму дяде?

— Не знаю, — сказал лорд Эйдан. И впервые за весь день он не солгал и не отмолчался, а сказал прямо, и от этой прямоты мне стало куда страшнее, чем от всех его угроз: — Но я очень не хочу, чтобы ты это выяснила на собственной шкуре. Держись от него подальше, мастерица. Из всех капканов этого замка он — самый глубокий. А капканов здесь больше, чем камней.

Он ушёл, и я осталась одна — теперь уже по-настоящему одна, с розовым маслом, чужим именем, которое мне ещё подберут, и двумя драконами на горизонте, из которых один хотел меня спрятать, а другой — сберечь, и я не знала, который страшнее.

Стемнело. Слуга принёс ужин — настоящий, с мясом, какого я не ела месяцами, — и это тоже была своего рода правда: меня и впрямь собирались беречь, откармливать, как берегут не пленницу, а ценность. От этой заботы кусок не лез в горло.

Поздно вечером пришла швея — снять мерки для платьев, в которых леди-без-рода завтра выйдет к двору. Маленькая, остроносая, с исколотыми пальцами и быстрыми глазами, она звалась Нита и работала молча, пока не убедилась, что в коридоре никого. А убедившись, заговорила шёпотом, не переставая втыкать булавки.

— Это правда, что Искрень загорелся на тебя? — спросила она. — Весь замок гудит. Говорят, ты явилась невесть откуда.

— Правда, — сказала я. — Сама не рада.

— И не радуйся. — Нита воткнула булавку резче, чем нужно. — Я тут третий отбор обшиваю, девочка. И каждый раз одно и то же. Сначала съезжаются красавицы, и все при надежде. А потом… — Она оглянулась на дверь. — А потом одни уезжают домой с приданым и кислой миной, это понятно, это всегда так. А другие не уезжают.

— Как это — не уезжают?

— А вот так. — Её исколотые пальцы замерли на моём рукаве. — Я их обшиваю, привыкаю к ним, мерки помню лучше, чем лица. А потом в одно утро мерки есть, а девушки нет. Ни домой не отбыла, ни замуж не вышла. Спросишь — тебе скажут: отослали ночью, не сошлись родами, дело тихое. А я тебе так скажу, — она наклонилась к самому моему уху, и булавки в её губах блеснули, как зубы, — те, что исчезают, девочка, все на один лад. Тихие. Бедные. Из дальних краёв, где спросить некому. И почти все — рыжие или огневолосые, будто их по масти выбирают. Вот как ты.

Я сидела очень прямо, чтобы не выдать, как у меня под рёбрами шевельнулся мой огонь — недобро, тревожно, как зверь, учуявший дым.

— И что же с ними, по-твоему, делается? — спросила я ровно.

— Не знаю. — Нита выпрямилась, собрала булавки, и лицо её снова стало пустым и служивым, лицо человека, который сказал лишнее и теперь жалеет. — Не моё это дело — знать. И не твоё, если хочешь дожить до венца. Я тебе вот зачем это говорю, глупая: на тебя загорелся Искрень, ты теперь на виду, тебя так просто не спрячут. Может, оно тебя и спасёт. А может… — Она пожала плечами и пошла к двери. На пороге обернулась, совсем как давеча Венсан, только в её глазах вместо мёда была усталая жалость. — Береги себя, леди-без-рода. И если однажды ночью за тобой придут сказать, что тебя «отсылают домой», — не верь. Кричи.

Дверь закрылась. Я осталась с булавками на манекене и холодом под рёбрами.

Огонь во мне не врёт — он чует дым раньше, чем глаз увидит пламя. И сейчас он чуял дым. Где-то в этом тёплом червонном замке, под медовыми улыбками и старыми реликвиями, что-то жгли тихо и давно. Девушек. Бедных, рыжих, из дальних краёв, где спросить некому.

Таких, как я.И вот это — «беречь как зеницу ока» — напугало меня сильнее всего, что сказал за этот день племянник. Потому что огненный лорд хотел меня спрятать. А вот его улыбчивый дядя, я готова была поклясться своим дешёвым кобальтом, хотел меня сохранить — для чего-то.

И уголь Первого пламени, который чует ложь, был сейчас далеко отсюда, в Зеркальном зале, и не мог сказать мне, кто из этих двоих врёт.

Глава 3. Двенадцать невест

Знатной дамой я стала за одну ночь — и поняла, что быть знатной дамой куда страшнее, чем быть золой.

Зола никому не интересна. На золу не смотрят. А леди Ярину из Горловья, дальнюю кузину дома по матери, ту самую, на кого загорелся Искрень, рассматривал теперь весь двор — пристально, со всех сторон, как рассматривают подделку, которую очень хотят разоблачить. И каждый взгляд был ловушкой, в которую я могла провалиться одним неверным словом, одним неправильным наклоном головы, одной вилкой не из того ряда.

К счастью, я всю жизнь обшивала и обслуживала таких дам. Я знала их повадки лучше, чем они сами, — так горничная знает госпожу лучше мужа. Я знала, как держат спину, как держат вилку, как держат лицо, когда внутри пусто или страшно. Шестнадцать лет я подавала им эмаль и подбирала с пола их шлейфы — и всё это время, оказывается, училась. Вот уж не думала, что школа золы выпускает в дамки.

Утром меня одели в платье цвета остывших углей, с теми самыми золочёными искрами по корсажу, какие я сама вшивала для леди Брисанны, — только теперь их вшивали в меня. Странное чувство. Будто надеваешь собственную работу как кожу.

— Не вздумай блистать, — сказала мне поутру камеристка, приставленная Венсаном, сухая женщина по имени Доркас с глазами надсмотрщицы. — Тебя выбрала реликвия, а не род. Будешь блистать — наживёшь врагов. Стой тихо, говори мало, гляди скромно.

Совет был хорош, и я ему почти последовала. Почти — потому что в Зеркальном зале, куда нас вывели всех вместе, двенадцать невест и я тринадцатая, лишняя, меня поджидала леди Брисанна Воль.

Я заняла её место. Это нужно понять, чтобы понять её ненависть. Она везла меня сюда как свою тень, как свой инструмент, как часть своего блеска, — а я этим самым блеском у неё на глазах перебила ей дорогу. Её рыбьи глаза, когда они нашли меня в строю невест, стали почти живыми от ярости.

— Леди Ярина, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Какое чудо. Ещё вчера вы чинили мои воротники, а сегодня — невеста дома. Расскажите же двору, как вам это удалось. С каких пор реликвии загораются на прислугу?

Зал притих, навострил уши. Это была проверка — публичная, злая, насмерть. Один неверный ответ, и поползёт: подмена, обман, самозванка. А самозванку под Искренем не помилуют.

И я сделала то единственное, что умею делать хорошо, когда загнана в угол: не стала оправдываться. Зола не оправдывается. Зола дерзит.