Ева Зимина – Невеста по ошибке для дракона огня (страница 5)

— С тех самых, леди Воль, — сказала я ясно и спокойно, — с каких загораются. Реликвии, в отличие от людей, не разбирают, кто в каком платье. Им всё равно, чьи воротники я вчера чинила. Полагаю, потому их и держат при дворе вместо придворных — на реликвию хоть положиться можно.

Кто-то на хорах фыркнул в кулак. Брисанна пошла пятнами.

— Вы дерзки для прислуги, — прошипела она.

— Я дерзка для невесты, — поправила я. — Прислугой я была вчера. Сегодня извольте дерзить мне как равной, у вас же благородное воспитание, вы справитесь.

Это было опасно. Это было глупо. Но это сработало — не потому, что я переспорила её, а потому, что двор любит зрелище, и я дала двору зрелище. Самозванка дрожала бы и оправдывалась. А та, что огрызается, как равная, — поди разбери, может, и впрямь кузина, у захудалых ветвей рода всегда дурной нрав. Я увидела, как несколько придворных переглянулись с тем особым удовольствием, с каким смотрят петушиный бой, и поняла, что выиграла первый круг. Не дружбу. Время.

Время и, как ни странно, одну союзницу.

Её звали леди Соремонда — длинно, по-южному пышно, но все за глаза звали её просто Сор, и она первая не побрезговала сесть рядом со мной за общим столом невест, куда остальные косились на меня, как на мокрицу в салате. Сор была некрасива той уютной, добротной некрасивостью, какая бывает у хлеба: круглая, румяная, с ямочками и быстрым смешливым ртом. Её привезли пятой дочерью обедневшего, но древнего рода — «приданого с напёрсток, зато родословная с локоть», как она сама же и сказала, без капли горечи.

— Не бери в голову Брисанну, — шепнула она мне, подвигая блюдо с засахаренными померанцами. — Она кусает всех, кто ярче. А ты теперь ярче всех — на тебя же загорелась реликвия, дорогуша, это как прийти на бал в короне. Тут половина девиц год потратила на наряды и интриги, а ты явилась чинить чужой воротник — и бац, избранница. Я бы тоже тебя ненавидела, не будь я такой ленивой для ненависти.

— А ты почему не ненавидишь? — спросила я прямо, потому что доброта без причины пугает меня сильнее ненависти с причиной.

— Потому что мне он не нужен, — сказала Сор и кивнула в дальний угол, где стоял лорд Эйдан, прямой и холодный. — Дракон-то. Красивый, спору нет, но от него же стужей тянет, как из погреба. Я за тёплого замуж хочу, за толстенького весёлого барона, чтоб смеялся и ел много. А сюда меня матушка послала — мол, авось приглядит кто из съехавшихся лордов. Я не за драконом охочусь, я при драконе охочусь. Чувствуешь разницу?

Я чувствовала. И впервые за этот день у меня немного отлегло — рядом с Сор дышалось легче, как дышится у тёплой печи после мороза. Я не верила ей до конца — я вообще мало кому верю, такая школа, — но я решила, что из всех опасностей этого зала Сор наименьшая, а в моём положении и это богатство.

А потом я почувствовала на себе ещё один взгляд — не как все, не оценивающий, а тяжёлый, тёмный, и подняла глаза, и встретилась с ним.

Лорд Эйдан стоял у дальней стены, чуть в стороне от своего блистательного дяди, и смотрел на мою перепалку с Брисанной с тем же выражением, с каким, должно быть, смотрел на огонь, который вот-вот выйдет из-под контроля. Не одобрение. Не гнев. Что-то среднее, настороженное. «Не привлекай внимания», — говорили его глаза. «Поздно», — ответили мои.

Правила отбора нам объявил Венсан — и объяснял их так сладко, что не сразу замечалась удавка под мёдом.

Отбор шёл до летнего солнцестояния — до самого долгого дня в году, который у северян, я слышала, самый короткий, а у нас, на огненном юге, самый длинный и самый жаркий. Зеркало, опять зеркало, везде в этом мире лёд глядится в огонь. На солнцестояние жениха и оставшихся невест выведут к Искреню в последний раз, и тогда уголь Первого пламени укажет истинную, и брак скрепит присягу дома короне на новый срок. До тех пор — испытания. Каждые несколько дней одно. Танцы, беседа, рукоделие, знание дома, умение держать себя при огне дракона. После каждого испытания кого-то «отпускают».

«Отпускают». Я слушала это слово и слышала за ним то, что шептала ночью Нита: одни уезжают с приданым, другие — не уезжают вовсе.

— А куда отпускают тех, кого отпускают? — спросила я. Вслух. При всех. Доркас рядом шумно вдохнула, Брисанна злорадно прищурилась, ожидая, что меня одёрнут за наглость.

Но Венсан только улыбнулся шире.

— Какой трогательный вопрос, дитя. Видно доброе сердце. — Он развёл руками. — Домой, разумеется. С дарами и с честью. Дом Кальдор никого не обижает. Невеста, не ставшая невестой, всё равно остаётся гостьей дома, а гостей мы провожаем с любовью.

Уголь Первого пламени стоял в десяти шагах от него, мёртвый и серый. Если бы он горел, я бы знала, солгал Венсан или нет. Но он не горел. Реликвию, как правило, выносили на смотрины да на солнцестояние, а в обычные дни она спала под замком — разве что регент прикажет иначе. Очень удобно для тех, кому есть что скрывать. Я смотрела на серый уголь и думала: вот в чём твоя слабость, старое пламя. Ты чуешь ложь, только когда не спишь. А спишь ты почти всегда.

Первое испытание было — танец.

Но до танца был ещё долгий, выматывающий день представлений, поклонов, имён, которых я не знала, и родословных, в которых я плавала, как камень в кипятке. Я запоминала лица — это я умею, мастер запоминает оттенки лучше слов. Запомнила бледного церемониймейстера с вечно потными руками. Запомнила двух дам Венсановой свиты, которые ходили за ним тенью и всё время что-то записывали в книжечки в кожаных переплётах — кто с кем говорил, кто как смотрел. Запомнила, что лорд Эйдан за весь день не съел ни куска и не сказал ни слова сверх необходимого, и что слуги ставили перед ним блюда и убирали нетронутыми, привычно, будто так и надо. Дракон, который не ест на людях. Дракон, который не вспыхивает. Дракон, который держит себя так туго, что, кажется, тронь — и зазвенит, как перетянутая струна.

Я смотрела на него весь день краем глаза и думала об одной простой вещи, от которой мне делалось не по себе: ему ведь тоже несладко. Я-то прячу огонь, чтоб выжить, а он прячет, чтоб не подтвердить чужой страх. Полвека назад огненный дракон сжёг провинцию — и теперь каждый огненный дракон расплачивается тем, что всю жизнь доказывает: я не такой, я ручной, я погашен. Это своя Обитель Пепла, только с золотой решёткой. Я не собиралась его жалеть. Жалость к тому, кто держит твою жизнь в кулаке, — глупость. Но понимать врага — не жалость. Понимать врага — это ремесло, и в нём я тоже мастер.

Я не умею танцевать. То есть я умею двигаться у горна, где каждый шаг выверен, чтобы не плеснуть расплавом, — это, если хотите, тоже танец, только с огнём вместо кавалера, и партнёр там не прощает ошибок. Но придворные фигуры, все эти поклоны, повороты и плавные руки, — это другой язык, которому я не училась. И вот тут-то меня едва не сожгли заживо, без всякой Обители Пепла.

Невесты танцевали с придворными кавалерами, а потом, по обычаю, один танец каждая — с женихом. Я надеялась проскочить, затеряться, остаться в углу. Не вышло. Венсан сам, лучась, подвёл меня к племяннику.

— Грех не дать избраннице реликвии круг с господином, — сказал он. — Двор ждёт, племянник. Двор любопытен.

Двор и впрямь смотрел в оба. И лорд Эйдан, у которого на лице было написано, что он предпочёл бы голыми руками тушить лесной пожар, подал мне руку.

Его рука снова была тёплой. Я уже знала, что она будет тёплой, и всё равно от этого тепла у меня что-то сбилось в груди, как сбивается дыхание у горна, когда меняется тяга.

— Я не умею, — сказала я тихо, когда заиграла музыка и мы поплыли — то есть поплыл он, а я заковыляла следом, отсчитывая шаги, как считаю всё на свете.

— Знаю, — сказал он так же тихо, не разжимая губ, ведя меня так, что мои ошибки превращались в его движения. — Это видно с другого конца зала. Смотри мне в глаза, а не под ноги. Веди тебя буду я. Тебе нужно только не сопротивляться.

— Не сопротивляться — это не про меня.

— Я заметил. — И тут — я готова поклясться — в уголке его рта опять дрогнуло то самое, не-улыбка, живое. — Считаешь шаги?

— Считаю.

— Перестань считать. Слушай музыку. Огонь не считают, мастерица. Огонь чувствуют.

И странное дело — я перестала. Я подняла глаза от его сапог к его лицу, к этим тёмно-янтарным глазам, в которых холод был сверху, а на дне тлело, и перестала считать, и вдруг ноги пошли сами, потому что его рука на моей талии и его ладонь в моей ладони вели меня вернее всякого счёта. Мы двигались, и между нашими ладонями копилось тепло — два спрятанных огня, узнающих друг друга через перчатки приличий, и я знала, что он это чувствует, потому что у него на скуле проступила краска, чего я никак не ждала от человека-льда.

— У вас щёки горят, господин, — шепнула я, потому что не дерзить я не умею даже в раю. — Берегитесь. Скажут, дракон расчувствовался.

— Молчи, — сказал он, но не зло. — И, мастерица… — он наклонился чуть ближе, под видом фигуры танца, и голос упал до самого тихого, — что бы ни случилось на этом отборе, держись рядом со мной на людях и подальше от меня наедине. Понятно?

— Не очень, — честно сказала я.

— Рядом со мной ты под защитой реликвии, и тебя не тронут. — Поворот, поклон, его рука ни на миг не выпустила мою. — А наедине… наедине я за себя не отвечаю. Ни как страж закона. Ни как дракон. Ни как мужчина, которого его собственная реликвия второй день толкает к тебе через весь зал.