Ева Вальд – Привкус горечи (страница 5)
А он сидел, ощущая, как по руке снова медленно ползёт пот, и как в глубине груди снова нарастает паника.
В этот раз – без причины.
И без звуков.
Только воспоминание о том, как ночью кто-то дышал совсем рядом.
День тянулся, как кисель. С самого утра у Мэри было ощущение, что воздух в доме стал плотнее. Словно стены подсели, потолок опустился на пару сантиметров, а каждая комната стала чуть тише и… глуше. Словно все звуки заглушили мягкой ватой.
Она открывала окна – проветрить. Но сквозняки не появлялись. Воздух стоял. Пахло варёной капустой, старыми газетами и чем-то ещё – металлическим, едва ощутимым, как ржавчина или кровь.
После того, как дети ушли, Мэри осталась на кухне одна. Она не пошла в клинику. Опять. Просто сидела, наливала себе чай, убирала уже чистые поверхности, потом снова садилась.
Под раковиной – темнота.
Раньше там хранились швабра, старый совок, какие-то коробки. Сейчас всё вытащено, Мэри хотела сделать генеральную уборку. Но вот уже третий день заглянуть внутрь не получалось – не хотелось. Оттуда тянуло холодом. Не физически – ощущением. Как будто оттуда можно было упасть, если заглянешь слишком глубоко.
Она стояла у раковины, когда это случилось.
Сначала – едва слышный щелчок. Как будто лампочка в духовке перегорела.
Затем – шорох. Тихий, как будто кто-то проводит ногтями по внутренней стороне трубы.
Мэри замерла, с губ сорвался выдох. Она медленно, очень медленно, наклонилась, опираясь на край столешницы.
Шкафчик был приоткрыт. Совсем чуть-чуть. Щель в палец шириной. Темнота внутри была плотной, неразличимой. Словно не освещённое пространство, а другая комната – беспросветная, бездонная.
Шорох повторился. Медленно, ровно, как дыхание. И потом – её имя.
– Мэри…
Тихо. Почти ласково. Голос был… знакомым. Но искажённым. Будто кто-то подражал, пародировал, как дети подражают голосам взрослых, не попадая в интонацию.
Слово прозвучало как что-то прожёванное. Словно шёпот сквозь мокрую вату.
Она вскрикнула – тихо, скорее, как выдох. Отпрянула, споткнулась о ножку табурета, ухватилась за раковину.
Шкафчик под раковиной был закрыт.
Она моргнула. Раз. Два.
Щель исчезла. Тьма исчезла. Молчание.
Сердце билось, как у загнанного животного.
Она шагнула ближе. Протянула руку. Дотронулась до ручки.
Ладонь вспотела, и пластик казался липким, будто его кто-то только что держал с той стороны. Она дёрнула – дверца отворилась легко.
Ничего. Пусто. Только труба. Пластиковый изгиб и пыль.
Никакого звука. Никакого дыхания.
– Мне показалось, – сказала она вслух. Голос её дрожал.
– Конечно. Устала. Просто дом. Ветром дёрнуло.
Но сегодня не было ветра. И она не устала.
Остаток дня она ходила по дому, будто что-то искала. Заглядывала в шкафы, закрывала двери, потом открывала снова. Стирала полотенце, которое только что повесила. Очищала плиту, хотя не готовила. Раз за разом, без смысла.
Рука снова чесалась. Всё то же место – внутренняя сторона предплечья. Она снова расчесала его до крови. Кожа вздулась, пошли мелкие капли. Внутри зудело, как будто под кожей что-то ползло.
Она завязала тряпкой, плотно, чтобы не видеть.
На часах было без десяти четыре, когда она услышала второй раз.
– Мэээри…
Но теперь голос был снаружи, со стороны заднего двора.
Она выглянула через окно – ничего. Пустой двор. Детские качели. Пластиковый бассейн, перевёрнутый вверх дном. Тень от дерева – вытянутая, как язык. Тишина.
Она закрыла окно, задёрнула штору.
Что-то внутри неё дёрнулось.
Как будто этот голос уже знал, что она боится.
Когда пришёл Джош, она встретила его с улыбкой. Чрезмерной. Натянутой.
– Как день, зайка?
– Хорошо. Нам рисовали череп в музее, потом кормили хот-догами.
– Череп?
– Ну, не настоящий. Макет. Я его потрогал. Там было мягко. Как резина.
Мэри кивнула, снова и снова, как будто подтверждая что-то сама себе. Потом села на табурет, устала выдохнув.
– Мам, у тебя на руке кровь.
Она отдёрнула руку. Ремешок-тряпка промок насквозь.
– Ой, это я укололась. Случайно.
– Так много?
– Ну, нож острый был.
Он кивнул, но не убеждённо. Посмотрел на неё немного дольше, чем обычно.
Эмили пришла позже, с книгами, наушниками и раздражением.
– Папа уже дома?
– Нет, – ответила Мэри.
– Ты в порядке?
– Всё отлично. Почему спрашиваешь?
– Просто вид у тебя… странный.
– Это свет.
– Ага.
Эмили ушла в свою комнату. И Мэри снова осталась одна.
До самого вечера она не приближалась к раковине. Не открывала шкаф. Не подходила к окну.
Но в голове её звучало: «Мэээри…»
Как будто голос всё ещё искал вход.
Эмили не сразу поняла, что что-то изменилось. Такие вещи не случаются в один день – они накапливаются. Как пыль под диваном. Как раздражение, которое сначала мелочь, а потом – ком в горле. Только в отличие от пыли, это невозможно вытереть.