Ева Уайт – Обратный отсчет (страница 2)
Его охватила волна совершенно иррационального гнева. Гнева на болезнь. На эту проклятую больницу. На несправедливость, которая обрушивается на молодых и, казалось бы, полных жизни. И на себя. За своё бессилие. За свои стены. За то, что он стоит здесь, как истукан, и ничего не может сделать. Ни спросить. Ни помочь. Ни даже просто не знать этого. Вычеркнуть это воспоминание из памяти.
Импульс подойти исчез, сменившись острой потребностью сбежать. Сбежать от этого зрелища мужественного отчаяния, прикрытого розовой тканью и фальшивым смехом. Сбежать от щемящей боли, которую он почувствовал где-то глубоко внутри, под слоями цинизма. Это было слишком личное. Слишком реальное. Слишком напоминающее о хрупкости всего, что он так старательно игнорировал.
Он резко развернулся, почти побежал к лифтам, нажимая кнопку с такой силой, словно хотел вдавить её в стену. Сердце бешено колотилось. Он не оглядывался. Просто не мог. Образ её лица – сначала смеющегося, потом пустого, потом искажённого усилием для лживой бодрости по телефону – преследовал его. И этот проклятый грустный клоун.
Лифт прибыл с мягким звонком. Джейк шагнул внутрь, прислонился к холодной стенке кабины и закрыл глаза.
Он не знал её имени, не знал её диагноза, но его пальцы сами начали выводить на экране: «
Лифт остановился. Двери открылись с шипением. Джейк вышел на этаж травматологии, сунул телефон в карман, сжав челюсти. Он пришёл навестить Марка. Сосредоточиться на сломанной ноге коллеги. На их расследовании. На реальных, осязаемых проблемах, которые можно было описать, разоблачить, победить словами. А не на призраках страха и безнадёжности в глазах незнакомой девушки, которая, казалось, светилась изнутри, даже пытаясь погаснуть.
Внутри же эхом отзывались слова, которых он не произнёс, не решился произнести, стоя в том холле:
Он нашёл нужную палату, постучал и вошёл, натягивая на лицо подобие деловой озабоченности.
– Марк! Жив ещё? – бодро, через силу, бросил он, поднимая пакет с гостинцами. – Принёс тебе лекарство от больничной тоски!
Его присутствие в палате Марка было лишь физическое, мыслями он остался на третьем этаже. Внутренние терзания не отпускали, что он не подошёл и не познакомился. Образ той девушки – нарочито беззаботной, жизнерадостной и смертельно напуганной девушки – уже проник сквозь трещину в его броне. И остался там. Как заноза. Как недописанная строчка в блокноте. Как вопрос, требующий ответа.
Глава 2. Кофе, Карандаши и Неудобные Вопросы
Запах больницы въелся в кожу. Джейк Картер чувствовал его даже спустя два дня, сидя в своей привычной каморке редакции, которую гордо называли открытым офисным пространством. Гул компьютеров, стук клавиатур, перепалки журналистов у кофемашины – обычный хаос, который раньше действовал на него как белый шум, помогая сосредоточиться. Сегодня он был лишь фоном для навязчивого кадра: девушка в розовой толстовке, стирающая слезу тыльной стороной ладони после лживого телефонного разговора. И этот проклятый грустный клоун в её альбоме.
Он ткнул пальцем в клавишу Delete, стерев неудачное начало статьи о коррупции в тендерах на городское освещение. Мысли упрямо возвращались к больничному холлу. К её неестественно громкому смеху. К дрожи в руке. К той абсолютной, оглушающей тишине в её глазах после звонка. «Абсолютно здорова и невероятно красива». Фраза крутилась в голове, как заезженная пластинка, вызывая странное чувство – смесь раздражения и щемящей жалости, которую он отчаянно гнал прочь.
Он видел достаточно горя и обмана в своей работе, чтобы распознать фальшь. Но эта ложь была особенной. Не для выгоды, а для защиты. Щит, сплетённый из слов "всё супер", чтобы прикрыть бездну страха. И этот щит казался ему хрупким, как паутина.
С раздражением Джейк открыл заметки в телефоне. Пугающе точная строчка всё ещё была там:
«Почему?» – вот что грызло его.
Не как журналиста, ищущего материал (хотя чёрт побери, история была душераздирающая), а как человека, случайно подсмотревшего слишком личную драму. Он ненавидел незавершённость. Ненавидел вопросы без ответов. Его профессия строилась на том, чтобы докопаться до сути, докрутить гайки допроса до тех пор, пока правда не вылезет наружу, как гной из нарыва. Но тут не было нарыва. Только незнакомая девушка с разбитым сердцем, прикрытым розовой тканью.
– Человеческое измерение оставь таблоидам. Нам нужны факты, цифры и имена. К понедельнику на столе. И выспись, Картер, выглядишь как загнанная лошадь. Картер! – крикнул шеф, проходя мимо с пачкой распечаток, – Мне нужен тот ЖКХ-материал! Где финальный вариант? Инвесторы там уже лапы потирают!
– Копаю глубже, босс, – буркнул Джейк, не отрываясь от экрана телефона, – Нарыл кое-что интереснее сломанной ноги Марка.
– Интереснее коррупции? – шеф приподнял бровь.
– Интереснее человеческого измерения, – неожиданно для себя выдал Джейк и тут же пожалел. Шеф лишь фыркнул.
Когда он ушёл, Джейк мрачно уставился в монитор.
«
Спал он действительно плохо. Образ девушки всплывал в темноте, смешиваясь с воспоминаниями о сестре в худшие времена. Та же отчаянная бравада. Та же ложь «у меня всё хорошо», сквозь которую пробивался запах страха. Он резко встал. Ему срочно нужен был кофе. Крепкий, чёрный, обжигающий. Что-то, что прожжёт туман в голове.
Кофейня «Боб» была его негласным убежищем рядом с редакцией. Тесная, шумная, с плохим кофе, но зато без пафоса и с угловым столиком у окна, где его обычно не трогали. Он заказал двойной эспрессо и уткнулся в телефон, бесцельно листая ленту новостей, пытаясь заглушить внутренний монолог.
И тут он снова увидел её.
Сначала он не поверил. Подумал, что больничный галлюцинации преследуют его и наяву, но нет. Это была Она. Та самая. Сидела за столиком у стены, сгорбившись над тем же потрепанным скетчбуком. В той же ярко-розовой толстовке, будто бронежилете жизнерадостности. На столе перед ней стоял огромный стакан с чем-то ярко-зелёным и пенным (смузи? яд какой-нибудь полезный?), а рядом – раскиданные карандаши и ластик. Она что-то яростно вырисовывала, время от времени закусывая нижнюю губу. На этот раз смеха не было. Была сосредоточенность, граничащая с напряжением. И снова эта лёгкая дрожь в руке, держащей карандаш.
Джейк замер с бумажным стаканчиком в руке. Сердце глухо стукнуло где-то в районе горла.
Он должен был развернуться и уйти. Срочно. Пока она его не заметила. Пока этот странный, неприятный интерес не затянул его глубже. Но ноги опять не слушались. Репортёр в нём ликовал: Вот он шанс! Узнать! Докопаться! Человек в нём цепенел: Не лезь. Это не твоё. Это слишком больно.
Он сделал шаг. Потом ещё один. Не к выходу, а к её столику. Броня цинизма дала ещё одну трещину, сквозь которую пробилось упрямое «Почему?».
– Место свободно? – его голос прозвучал хриплее, чем он хотел. Даже грубее.
Она вздрогнула, словно её ударили током, и резко подняла голову. Большие, светлые глаза, которые он запомнил, широко распахнулись. В них мелькнуло что-то. Возможно, испуг или удивление. И тут же погасло, уступив место настороженности.
– Эм… Да, пожалуйста, – пробормотала она, торопливо сгребая карандаши в кучу, освобождая место.
Её взгляд скользнул по его лицу. Его лицо – это не идеальная симметрия из глянцевого журнала, но всё же очень привлекательное. Выразительные, тёмные брови подчёркивают взгляд янтарно-карих глаз. Нос с едва заметной горбинкой, решительный подбородок – эти детали придают лицу характер, делают его запоминающимся. Но не для неё. В нём не было узнавания. Он был для неё просто ещё одним мрачным типом в переполненной кофейне.
Джейк грузно опустился на стул напротив. Кофе в его стаканчике расплескался. Он поставил его на стол с таким стуком, что она снова вздрогнула.
Он попытался смягчить выражение лица, но, судя по её настороженному взгляду, получилось не очень.
– Я вас видел, – выпалил он, сразу ненавидя себя за эту неуклюжесть.
Так не разговаривают с источниками. И уж точно не с незнакомыми девушками.
– В больнице. Пару дней назад. Вы рисовали клоуна.
Её лицо изменилось мгновенно. Настороженность сменилась паникой, которая тут же была задавлена волной той самой нарочитой, яркой весёлости. Она заулыбалась, широко, слишком широко. Глаза неестественно блестели.