Ева Уайт – Обратный отсчет (страница 3)
– Ах, да! – воскликнула она с фальшивой лёгкостью, – Грустик! Мой невезучий друг! Вы тоже его заметили? Он, знаете ли, имеет привычку появляться в самых неожиданных местах! Прямо как настоящий клоун! – она засмеялась.
Тот самый слишком громкий, слишком резкий смех, который резанул его по нервам в больнице. Но теперь он знал, что скрывается за ним. Знание делало этот смех почти невыносимым.
– Вы художница? – спросил Джейк, кивнув на скетчбук, стараясь говорить ровнее. Он взял свой кофе, пытаясь скрыть дрожь в собственных руках.
– О, Боже, нет! – она махнула рукой, словно отмахиваясь от комплимента, – Просто балуюсь. Чтобы руки не чесались и мозги не закипали от скуки. Особенно в таких вот… – она жестом обозначила пространство кофейни, – ожидательных пунктах.
«Ожидательных пунктах». Джейк уловил паузу.
– В больнице тоже от скуки рисовали? – спросил он прямо, наблюдая за её реакцией.
Её улыбка дрогнула. Глаза на мгновение побежали в сторону, потом снова упёрлись в него. В них зажёгся вызов.
– А что, разве нельзя? – парировала она, сохраняя лёгкий тон, но в голосе появились стальные нотки, – Больничные холлы – отличное место для этюдов. Столько типажей! Трагических, комических, задумчивых, – Она посмотрела на него чуть оценивающе, – Вот вы, например "Циник в стадии обострения". Сильный типаж. Много линий напряжения вокруг глаз, сжатые губы. Хорошо ложится на бумагу.
Джейк почувствовал, как его щёки слегка зажгло. Она давала сдачи. Интеллектуально и с долей язвительности. Это было неожиданно. И чертовски интересно.
– Майя, – ответила она, наконец назвав своё имя.
Звучало оно просто и тепло, как будто не сочеталось с той драмой, которую он подсмотрел. Она протянула руку через стол. Быстрое, лёгкое пожатие. Её пальцы были холодными и снова дрожали. Легко, почти незаметно. Но он почувствовал.
– Джейк, – представился он коротко, отхлёбывая кофе. Горечь обожгла язык, но была кстати.
– Так что рисуете сейчас? – спросил он, пытаясь перевести разговор в более нейтральное русло, но не сводя глаз с её рук. Она снова взяла карандаш, пытаясь занять пальцы делом.
– Не Грустика же?
Она приоткрыла скетчбук, показывая ему. Это был набросок кофейни. Хаотичный, полный движения: фигурки людей за столиками, бармен, льющаяся струя кофе из машины. Но в центре композиции был… он. Его силуэт, только что подошедший к столику, ссутулившийся, с бумажным стаканчиком в руке. Узнаваемо угрюмый. Она успела его схватить за эти несколько секунд.
– Незнакомец с вопросами и плохим кофе», – усмехнулась она, но в усмешке не было злобы, скорее усталая самоирония, – Хочу уловить момент вторжения в личное пространство. Получается?
– Убийственно точно, я репортёр – хмыкнул Джейк. Его зацепила её наблюдательность и смелость, – А ваш зелёный эликсир? Он тоже против скуки?
– Против всего, – ответила Майя с преувеличенной серьёзностью, поднимая огромный стакан, – Это коктейль бессмертия, бодрости и хорошего настроения. Шпинат, сельдерей, имбирь ну и слезы единорога для пикантности. Хотите глоток? Гарантирую, послевкусие – как пинок осла.
Она протянула стакан. И тут случилось то, чего Джейк подсознательно ждал, но от чего всё равно внутренне сжался. Её рука дёрнулась резче, чем раньше. Стакан выскользнул из пальцев и грохнулся на пол. Зеленоватая жижа брызнула во все стороны, заляпав ее кеды, его ботинки и ножку столика. Карандаши покатились по полу.
– Ой! – воскликнула Майя, вскакивая. – Простите! Я такая неловкая сегодня! Совсем!
Она бросилась собирать раскатившиеся карандаши, её движения были резкими, нервными. Джейк тоже встал, автоматически подбирая несколько карандашей, укатившихся под его стул. Он видел, как она старается делать это быстро, но её руки предательски тряслись. Сильнее, чем раньше. Видимо, попытка шутить и держать удар стоила ей огромного напряжения. Маска треснула под тяжестью неловкости и его неудобных вопросов.
– Не беда, – буркнул он, протягивая ей найденные карандаши, – Никто не пострадал. Кроме единорога, конечно.
Она подняла на него глаза. Улыбка соскользнула с лица. Осталась только усталость и тот самый страх, который он видел в больнице. Глубже, ближе к поверхности. Она взяла карандаши, её пальцы сжали их так, что дерево могло треснуть.
– Спасибо, – прошептала она, не глядя на него. – Я, наверное, пойду. Надо успеть кое-куда.
Она стала торопливо скидывать вещи в рюкзак – скетчбук, карандаши, ластик. Её движения были лихорадочными, она роняла карандаши снова. Джейк видел, как она пытается застегнуть молнию на рюкзаке, но пальцы не слушаются. Она сжала кулаки, заставив их замолчать насильно, потом снова попыталась. И наконец-то, получилось.
Она взглянула на него. Взгляд был прямым, но пустым. Без привычной искорки, без вызова. Только глухая стена.
– Извините за беспорядок, – сказала она формально, – И за клоуна.
Она развернулась и быстро пошла к выходу, почти бежала, протискиваясь между столиками. Розовая толстовка мелькнула в дверях и исчезла.
Джейк остался стоять посреди зелёной лужи, с карандашом в руке, который не успел ей отдать. Он смотрел на дверь, через которую она вышла. В голове стучало. Он не получил ответов, а только больше вопросов. И этот жуткий, всепоглощающий страх в её глазах, который она больше не могла скрыть под смехом или шутками про единорогов.
Он медленно опустился на стул. Посмотрел на карандаш, который держал. Это был простой графитовый карандаш, HB. На нём, у самого кончика, где его держали пальцы, была крошечная наклейка – жёлтый смайлик. Ироничный контраст с тем, что только что произошло.
Он положил карандаш на стол. Потом достал телефон и открыл заметки. К старой записи добавил новую строку, выводя слова крупными, размашистыми буквами:
Он отпил глоток остывшего, горького кофе. Вкус был отвратительным. Но не таким отвратительным, как ощущение собственного бессилия и навязчивое чувство, что он только что спугнул раненую птицу, которая пыталась казаться сильной.
– Майя, – произнёс он вслух имя, которое теперь обрело плоть и боль, – Что с тобой не так?
Ответа на этот вопрос не было. Только липкий след зелёного смузи на полу и жёлтый смайлик на забытом карандаше, глядящий на него пустыми чёрными точками-глазками.
Глава 3. Осенние Листья и Ускользающая Твердость
Карандаш со смайликом лежал на краю его рабочего стола, как обвинение. Жёлтый пластиковый кружок с чёрными точками-глазками смотрел на Джейка Картера пустым, идиотски-оптимистичным взглядом.
Прошло три дня. Три дня, за которые он дописал чёртову статью про ЖКХ (шеф остался доволен, назвав ее «крепким ударом ниже пояса»), три дня обычной журналистской рутины – звонки, допросы под прикрытием, расшифровка записей. И три дня, когда имя Майя и образ её глаз, полных немого ужаса в кофейне, не отпускали его. Записи в телефоне разрослись:
Тремор – прогрессирует? Неврология? Побочка лечения?
«Коктейль бессмертия» – отчаяние или надежда?
Рисует, чтобы не сойти с ума?
Где искать? Соцсети? Больница?
Он не искал её намеренно. Это было бы стыдно и навязчиво. Но его маршруты по городу почему-то стали проходить мимо кофейни «Боб» и ещё пары мест с большими окнами, где могли сидеть художники. Репортёрское чутье, обычно настроенное на коррупцию и ложь, теперь сканировало толпу в поисках розовой толстовки или знакомого каштанового пучка. Всё бесполезно.
День выдался хмурым, по-осеннему пронизывающим. Холодный ветер гнал по асфальту жёлтые и багряные листья, вырывая их из цепких лап деревьев в Центральном парке. Джейк шёл сквозь этот калейдоскоп увядания, кутаясь в потёртую кожаную куртку. Он направлялся на встречу с информатором по другому делу – истории с контрабандой электроники. Место встречи – скамейка у замёрзшего фонтана. Информатор опаздывал. Джейк закурил, пытаясь прогнать назойливый холод и назойливые мысли. Пар от дыхания смешивался с сизым дымом.
И тогда он её увидел.
Не в розовой толстовке. На ней был длинный, бесформенный серый кардиган, в котором она казалась ещё меньше и хрупче. Сидела на скамейке в отдалении, под почти голым клёном, и снова рисовала в своём скетчбуке. Но на этот раз все было иначе. Ни тени нарочитой весёлости. Ни попыток шутить с невидимыми собеседниками. Она сидела сгорбившись, поджав под себя ноги, словно пытаясь сжаться в комок, стать меньше мишени. Карандаш в её руке двигался медленно, почти неуверенно. Рисовала она не людей, не клоунов, а листья. Один опавший кленовый лист, лежащий на промёрзшей земле. Вырисовывала каждую прожилку, каждый изъеденный край с болезненной тщательностью.