Ева Уайт – Хроники Кассандры. Эхо прошлого (страница 8)
5. Лика
Все началось с тихого, почти неслышного стука в дверь моего кабинета – не того наглого и уверенного, каким стучатся коллеги, привыкшие к этому царству смерти как к своей второй кухне, и не того нервного, отрывистого, каким стучатся родственники погибших, ожидая от меня последних, окончательных слов, которые поставят точку в их боли или, наоборот, откроют новую пропасть отчаяния, а какого-то неуверенного, почти робкого, словно человек по ту сторону двери сам не был уверен, нужно ли ему здесь находится, не принесет ли его визит еще больше горя. Я оторвалась от экрана компьютера, где пыталась составить заключение по очередному, ничем не примечательному случаю дорожной аварии, и крикнула: «Войдите!» Дверь приоткрылась, и в проеме показалось молодое, бледное, почти прозрачное лицо с заплаканными, красными глазами и таким растерянным выражением, что у меня на мгновение перехватило дыхание, и я почувствовала знакомый, холодный укол жалости где-то глубоко внутри, в том месте, которое я давно и тщательно пыталась защитить от любых эмоций. Это была двоюродная сестра Анны, той самой Анны, чье тело все еще лежало в холодильной камере, ожидая своего часа, которую, как мне позже сообщил Марк своим лаконичным, лишенным всяких эмоций смс, он с большим трудом разыскал где-то в глухой области, куда она переехала несколько лет назад, спасаясь от чего-то или просто пытаясь начать жизнь с чистого листа.
Девушка стояла у двери, словно боялась переступить порог. Ее пальцы нервно теребили ручку старой сумки, во второй руке виднелся плотно набитый полиэтиленовый пакет.
– Простите, что отвлекаю… – ее голос был едва слышен. – Меня зовут Катя, я… двоюродная сестра Анны.
– Проходите, пожалуйста. – Я отодвинула стул. – Мне жаль о вашей утрате.
Она осторожно вошла, оглядываясь так, будто впервые видела помещение морга. Ее взгляд скользнул по металлическим шкафам, и она содрогнулась.
– Анна… давно вы с ней виделись? – спросила я, когда она наконец села.
Катя покачала головой, глядя в пол.
– Мы не так плотно общались в последние годы. Она… изменилась после смерти бабушки. Стала замкнутой.
– Как именно изменилась?
– Как будто чего-то боялась. – Катя подняла на меня глаза, и в них читалась тревога. – Всегда оглядывалась, говорила, что за ней следят. Мы думали… – она замолчала.
– Что думали? – мягко спросила я.
– Что это из-за работы. Она ведь работала с детьми, знаете. В санатории… – Катя вдруг осеклась, словно сказала лишнее.
– В каком санатории? – я наклонилась вперед.
– Не важно. – Она нервно сглотнула. – Это было давно. Еще до переезда.
– Катя, любая деталь может быть важна. – Я старалась говорить максимально спокойно. – Вы сказали, она работала с детьми?
– Да, но… она уволилась оттуда. Год назад. Говорила, что не может больше там работать. – Катя опустила голос до шепота. – Что там творится что-то не то.
– Что именно? – я и сама невольно понизила голос.
– Она никогда не говорила подробно. Только… – Катя замолчала, ее пальцы сжали край сумки так, что костяшки побелели. – Только однажды сказала, что некоторые дети там… будто не те становятся. И что за всем этим стоит какой-то «доктор».
– Какой доктор? Анна не упоминала его имя?
– Не знаю. Она боялась даже официальную должность произносить. – Катя посмотрела на меня умоляюще. – Вы же не будете это куда-то передавать? Она просила никому не говорить.
– Это может помочь найти того, кто… – я не договорила.
– Нет! – она резко встала. – Вы не понимаете. Она боялась именно их. Тех, кто связан с тем местом. Говорила, что они везде.
– Кто «они»?
– Не знаю! – в голосе Кати слышались слезы. – Она никогда не называла имен. Только говорила, что если с ней что-то случится… – она замолчала, испуганно оглянувшись.
– Что если с ней что-то случится? – я встала и подошла к ней.
– Что это не будет случайностью. – Катя вытащила из сумки маленький конверт. – Она оставила это у меня полгода назад. Сказала хранить и никому не показывать. Но теперь… – она протянула конверт дрожащей рукой.
Я взяла конверт. В нем лежала старая фотография – Анна лет десяти стояла с другими детьми перед большим зданием. На обороте было написано: «Сосновая роща, 2009».
– Что это за место? – спросила я.
– Тот самый санаторий. – Катя уже стояла у двери. – Я больше ничего не знаю. И не хочу знать. Пожалуйста… – ее голос сорвался. – Просто помогите ей упокоиться с миром. Здесь ее вещи, оставленные в родительском доме. Я думаю… знаю, что она хотела бы кремацию вместе с этим. – Катя протянула мне пакет.
Она вышла, оставив меня с фотографией и нарастающим чувством, что смерть Анны была всего лишь маленькой частью чего-то гораздо более страшного. И что таинственный «доктор» и «Сосновая роща» – ключи к разгадке, которая, возможно, стоила Анне жизни.
После того как она ушла, оставив после себя лишь слабый запах дешевых духов и тяжелое, давящее, почти физически ощутимое чувство чужой, несправедливой беды, я осталась сидеть за своим столом и смотреть на пакет, лежавший передо мной, как немой укор, как напоминание о том, что за каждым телом, что проходит через мои руки, стоит целая жизнь, полная надежд, разочарований, любви и страха. Мне не терпелось заглянуть внутрь, удовлетворить свое, отчасти профессиональное, отчасти просто человеческое любопытство, но в то же время я испытывала странное, почти суеверное сопротивление, будто прикасаясь к этим вещам, я вторгаюсь в какое-то священное, неприкосновенное пространство, в ту самую сокровенную часть жизни Анны, которая была скрыта от всех, даже от самых близких, и которая теперь навсегда умолкла.
Наконец, преодолев это странное чувство, я сняла крышку. Внутри лежало несколько потрепанных, зачитанных до дыр детских книжек с яркими, выцветшими от времени обложками, пачка старых, пожелтевших фотографий, где улыбающаяся, сияющая девочка с коричневыми веснушками и двумя тугими косичками обнимала огромного, лохматого игрушечного мишку, и на самом дне, аккуратно завернутый в желтоватую газету многолетней давности, был тот самый предмет, который заставил мое сердце на мгновение остановиться, а потом забиться с бешеной, панической скоростью. Это был плюшевый единорог. Небольшой, с белой, пожелтевшей от времени и многочисленных объятий шерстью, с золотистым, когда-то блестящим, а теперь потускневшим и погнутым рогом, и с двумя черными бусинками-глазками, которые смотрели на меня с немым, всевидящим укором, словно спрашивая, почему я до сих пор ничего не сделала, почему я позволила этому случиться.
Я осторожно, почти с благоговением, с тем чувством, с каким археологи прикасаются к древним артефактам, взяла его в руки, ощутив под пальцами колючую, пыльную шерсть и холодный, гладкий пластик крошечных копыт. И в тот же миг, едва мои пальцы коснулись игрушки, привычный мир вокруг поплыл, закружился и рухнул в бездну очередного, нежданного видения.
Я уже не была в своем кабинете, я была в маленькой, залитой солнцем комнате, оклеенной смешными обоями с розовыми зайчиками, и я была не одна – со мной на полу, посреди целого моря разбросанных игрушек, сидела другая девочка, та самая, с веснушками и косичками, та самая Анна, какой она была много лет назад, и мы обе безудержно, до слез, до боли в животе смеялись чему-то очень смешному, чему-то, что сейчас уже нельзя было вспомнить, но тогда, в тот миг, это казалось верхом счастья, самым важным и значимым событием во всей вселенной. Воздух был наполнен сладким запахом ванили и корицы, а за окном щебетали птицы, и казалось, что так будет всегда – это солнце, этот смех, эта абсолютная, ничем не омраченная безопасность. Но затем, сквозь этот беззаботный, чистый смех, как черная, ядовитая змея, проползло другое чувство – холодная, липкая, необъяснимая, иррациональная тревога. Она возникла ниоткуда, заполнив собой всю комнату невидимой, гнетущей тяжестью, и наш детский, радостный смех внезапно оборвался, сменившись звенящей, пугающей, абсолютной тишиной, а за окном вместо яркого, летнего солнца вдруг потемнело, словно набежала огромная, черная туча, и в этой внезапно наступившей тишине я услышала отдаленный, но на удивление отчетливый звук – тихий, прерывистый, безутешный детский плач.
Я отшатнулась, выпустив игрушку из рук, и она упала на стол, безжизненно уткнувшись своим некогда золотым рогом в холодную столешницу. Я сидела, тяжело дыша, пытаясь прогнать остатки видения и осмыслить то, что только что увидела и почувствовала. Это было не предсмертное видение, не эхо последних мгновений, это было что-то из глубокого прошлого, из самого детства. И этот единорог… он был связующим звеном. Между тем беззаботным, ясным смехом и этой внезапно нахлынувшей, всепоглощающей тьмой страха. Между жизнью и смертью. Между той маленькой, счастливой девочкой на полу и той молодой, жестоко убитой женщиной на моем столе. И я поняла, что пакет, который принесла Катя, была не просто собранием милых, но бесполезных детских вещей, она была шкатулкой с призраками, настоящим порталом в прошлое, и я, сама того не желая, только что выпустила одного из них на свободу, и теперь этот призрак будет преследовать меня, требуя ответов, которых у меня не было.