Ева Уайт – Хроники Кассандры. Эхо прошлого (страница 10)

6. Марк

Утро началось с того, что я проснулся с тяжелой, как будто налитой свинцом головой и с одним-единственным именем, вертевшимся на языке, – «Стеклов». Это имя преследовало меня всю ночь, появляясь в беспокойных, обрывистых снах, где я снова был молодым, еще не обремененным грузом неудач оперативником, стоящим перед покосившимся домом на окраине города, из которого пятнадцать лет назад никогда не вернулся ребенок. Я встал, плеснул в лицо ледяной воды, пытаясь смыть остатки кошмара и это навязчивое ощущение, что я что-то упустил, что-то важное, что было прямо передо мной, но я не разглядел, ослепленный тогда молодостью и наивной верой в то, что правда всегда лежит на поверхности. Но ощущение надвигающейся бури, тяжелое и неумолимое, не покидало меня, смешиваясь с горьким привкусом вчерашнего кофе и вечного напряжения. Что-то витало в воздухе, что-то тяжелое и нехорошее, и мой обостренный годами работы инстинкт, тот самый, что не раз спасал мне жизнь, подсказывал, что это связано с Ликой и ее одержимым, почти фанатичным расследованием, с тем, как она смотрела на меня вчера в морге – с тем смесью ужаса и надежды, которая заставляла мое давно очерствевшее сердце сжиматься.

В отделе царила привычная утренняя суета, тот особый хаос, который воцаряется перед началом рабочего дня, – звонки телефонов, гул голосов, запах свежей полиграфии и вчерашней пиццы, но сегодня ее ритм казался мне особенно нервозным, каким-то надломленным. Пока я пробирался к своему кабинету сквозь этот шумный водоворот, меня остановил Казанцев – вечный источник сплетен, двусмысленных шуток и, как ни странно, иногда действительно полезной информации, которую он, подобно губке, впитывал из всех уголков нашего учреждения.

– Слушай, Штерн, – он понизил голос до конспиративного шепота, озираясь по сторонам с преувеличенной бдительностью, словно мы были героями шпионского романа, а не сотрудниками провинциального следственного отдела. – Твоя судмедэксперт, Танатова, она в архиве с самого утра, чуть свет. Сидит там, листает старые дела о пропавших детях, те, что еще на бумаге. Выглядит… странно, словно она не в себе. Как будто не спала всю ночь, глаза горят, а сама – тень.

Его слова, произнесенные с его обычной напускной значительностью, на этот раз задели ту самую, уже и без того натянутую струну, что вибрировала во мне с самого пробуждения. Я лишь кивнул, ничего не сказав, каменным выражением лица скрывая внезапно вспыхнувшую тревогу, и прошел в свой кабинет, но долго там не задержался. Что-то гнало меня вниз, в тот сырой, пропитанный запахом прошлого подвал, где, по словам Казанцева, сидела Лика, словно отшельник, добровольно заточивший себя в склепе с призраками.

Архив встретил меня знакомым, густым запахом пыли, старых, пожелтевших бумаг и чего-то еще, горького и неуловимого – запахом времени, остановившегося на полуслове, запахом невысказанных тайн и нераскрытых дел. Я нашел ее в самом дальнем, самом темном углу, заваленную целыми баррикадами из серых папок. Она сидела под тусклой, мигающей лампой, и ее слабый свет падал на лицо Лики, подчеркивая темные, почти фиолетовые круги под глазами и болезненную, восковую бледность. Она выглядела так, будто провела здесь не несколько часов, а несколько лет, без сна и отдыха, сражаясь с демонами, обитавшими в этих стеллажах.

– Лика, – произнес я тихо, подходя так, чтобы не напугать ее, но она все равно вздрогнула, словно от прикосновения, и подняла на меня глаза. В них читалась такая глубокая, всепоглощающая усталость и такое отчаяние, что у меня сжалось сердце, и я на мгновение забыл, что хотел сказать.

– Марк, – ее голос был хриплым, сорванным, словно она долго и безутешно плакала или кричала в пустоту. – Что ты здесь делаешь?

– Мог бы спросить тебя о том же, – я прислонился к холодному, покрытому инеем конденсата металлу стеллажа, скрестив руки на груди, стараясь принять как можно более непринужденную и спокойную позу, хотя внутри все было сжато в тугой, тревожный комок. – Казанцев говорит, ты что-то ищешь. Дни напролет.

Она горько усмехнулась, и этот звук был похож на скрип ржавой двери.

– Привидений. Или правды. Иногда я уже и сама не понимаю, что из этого страшнее и что найти сложнее.

Я окинул взглядом горы дел вокруг нее. Все о пропавших детях. Десятки, сотни нераскрытых дел, каждое из которых – это оборванная жизнь, несбывшееся будущее, вечная боль для тех, кто остался.

– Нашла что-нибудь? – спросил я, и мой голос прозвучал неожиданно громко в гробовой тишине архива.

Она медленно, с видимым усилием покачала головой, и в ее глазах мелькнуло такое глубокое разочарование, что стало понятно – она возлагала на эти поиски какие-то особые, почти иррациональные надежды.

– Ничего. Сплошные тупики. Как будто… – она замолчала, уставившись куда-то в пространство перед собой, словно пытаясь разглядеть в пустоте невидимые нити.

– Как будто что? – мягко, но настойчиво подтолкнул я ее, чувствуя, что мы приближаемся к чему-то важному.

– Как будто кто-то специально все запутал. – Она посмотрела на меня, и в ее взгляде была какая-то новая, тревожная решимость, смешанная со страхом. – Марк, я должна тебе кое-что сказать. То, о чем не говорила раньше, потому что боялась, что ты подумаешь, что я окончательно спятила.

Я просто кивнул, давая ей понять, что слушаю, что я готов принять любую, даже самую невероятную информацию.

– В парке… когда я прикоснулась к Анне… я видела не только аллею и того человека, его смех, его запах. – Она сделала паузу, собираясь с духом, ее пальцы сжали край папки так, что костяшки побелели. – В конце… прямо перед тем как все закончилось… она увидела рисунок. Единорога. Детский, наивный рисунок, нарисованный на стене. Он был последним, что она увидела в своей жизни.

Слово «единорог» повисло в спертом воздухе архива, и в тот же миг в моей голове что-то щелкнуло, как будто замок на давно забытой двери внезапно открылся. Воспоминание о вчерашнем сне, о том мальчике, о его рисунке…

– Почему ты не сказала раньше? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и нейтрально, хотя внутри все перевернулось.

– Потому что это звучит как бред! – в ее голосе снова зазвенели те самые, истерические нотки, что были в морге. – Темные аллеи, бархатные голоса – это еще куда ни шло, это хоть как-то укладывается в рамки реальности. Но единороги? Детские рисунки? Кто, скажи на милость, поверит в такую чушь? Ты бы сам отправил меня в психушку.

– Я поверил бы, – сказал я просто, глядя ей прямо в глаза. – Потому что это не просто рисунок. Это символ. А символы, Лика, – это самые надежные улики. Потому что их не спрячешь и не уничтожишь до конца. Они, как призраки, всегда всплывают. Как этот твой единорог.

Она смотрела на меня с изумлением, словно я только что признался, что верю в сказки или общаюсь с духами, и в этот момент я понял, что мы с ней – две части одного пазла, две стороны одной медали. Она, со своим проклятым даром, видела отдельные, яркие, болезненные детали, вырванные из контекста, а я, со своим опытом и доступом к информации, видел общую, пока еще смутную картину. И где-то там, в темноте, эти части должны были сойтись, чтобы сложить ужасающую истину.

После разговора с Ликой я вернулся в свой кабинет не просто с тяжелым предчувствием, а с настоящей гнетущей уверенностью, что мы стоим на пороге чего-то огромного и страшного. Единорог. Детский рисунок. Он был не случайностью, не галлюцинацией травмированной психики, а ключом. К чему-то большему, чему-то такому, что тянулось из прошлого, как черная, ядовитая нить, связывающая, казалось бы, разрозненные события. Я запер дверь на ключ, отключил телефон и подошел к своему старому, видавшему виды сейфу, в котором, помимо служебных документов, хранились мои личные материалы по старым, нераскрытым делам. Тем самым делам, что не давали мне спать по ночам, что терзали мою совесть и заставляли снова и снова возвращаться к ним, в тщетной надежде найти ту самую, единственную зацепку.

Сердце бешено колотилось, отзываясь глухим стуком в висках, когда я поворачивал комбинацию замка и доставал оттуда ту самую, самую толстую и самую потрепанную папку – дело Артема Стеклова. Пропавший мальчик. Пятнадцать лет назад. Его лицо, улыбающееся, беззаботное, с двумя передними зубами, которые только-только сменились, смотрело на меня с пожелтевшей фотографии, и, как всегда, у меня сжалось сердце от знакомого, вечного, выгрызающего душу чувства вины. Я был молод, я был горяч и самоуверен, и я упустил что-то важное, какую-то деталь, которая, быть может, спасла бы ему жизнь.

Я начал листать дело, страницу за страницей, пролистывая знакомые, выученные наизусть протоколы, показания, справки, пока не нашел то, что искал, то, на что раньше не обращал особого внимания, считая это незначительным. Приложение к медицинской карте. Артем попал в больницу за год до своего исчезновения. Несерьезное отравление, что-то съел на улице. И там, в разделе «Психологическое состояние и дополнительные наблюдения», была приложена копия его рисунка. Он нарисовал его, когда добрая медсестра, чтобы отвлечь его, спросила, о чем он мечтает, кого хотел бы увидеть.