Ева Уайт – Хроники Кассандры. Эхо прошлого (страница 11)

На листе бумаги, кривыми, неуверенными, детскими линиями, был изображен единорог. Белый, с золотым, закрученным спиралью рогом. Почти такой же, как тот, что видела Лика в своем видении, как тот, что был нарисован на стене в парке.

Я откинулся на спинку стула, и комната поплыла у меня перед глазами, поплыли стены, стол, все вокруг. Совпадение? Невозможно. Слишком много совпадений. Две жертвы. Разделенные годами. Разного пола, разного возраста, из разных социальных слоев. Но связанные одним и тем же, странным, почти мистическим символом.

Что он значил? Знак надежды в последний миг? Горькая ирония судьбы? Или… клеймо? Метка, которую ставили на тех, кого выбирали для чего-то ужасного?

Я провел ладонью по волосам, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. Лика была права. Ее видения, ее бред, ее сумасшествие – это были не признаки шизофрении или иного психического расстройства. Это был проводник. Прямо в самое сердце тьмы, в самое ядро того кошмара, что, возможно, длился уже много лет. И теперь я был там с ней. По уши. И назад пути не было.

Я сидел в полной, абсолютной темноте своего кабинета, нарушаемой лишь тусклым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь жалюзи, и передо мной на столе лежали два дела, два тома человеческого горя. Дело Анны Лавровой. Современное, еще с запахом типографской краской и свежей смерти. И дело Артема Стеклова. Старое, потрепанное, пропитанное запахом пыли и временем. Две папки. Две жизни. Две трагедии, которые, казалось бы, ничего не связывало.

И одна тонкая, но прочная, как стальная проволока, связующая нить – санаторий «Сосновая Роща».

Я нашел его в медицинской карте Анны. Год лечения в детстве, примерно в том же возрасте, что и Артем. И я нашел его в деле Стеклова. Он был там всего месяц, за полгода до исчезновения. Официально – лечение и реабилитация от последствий того самого отравления. Официально – все чисто, все законно.

Но чем глубже я копал, чем больше пыльных папок я перелистывал, тем больше понимал – «Сосновая Роща» была не просто санаторием, не местом для лечения и отдыха. Это было что-то другое. Информация о нем была начисто, с почти хирургической точностью, вычищена из всех официальных источников. Остались только обрывки. Слухи, передаваемые шепотом. Намеки, зашифрованные в сухих строчках отчетов.

И один из этих намеков, проскальзывавший в нескольких разных делах, вел к некому «доктору». Безымянному, безликому, призрачному. Призраку, который, судя по всему, имел привычку появляться в жизни определенных детей, а потом эти дети либо бесследно исчезали, либо умирали при странных обстоятельствах, которые старательно списывались на несчастные случаи.

Я посмотрел на фотографию Артема, на его ясные, доверчивые глаза. Его улыбка казалась мне теперь не беззаботной, а зловещей, предсмертной, улыбкой человека, который не знает, что его ждет.

Он не просто пропал, сбежал из дома, как считали некоторые. Его убрали. Холодно, расчетливо. Так же, как убрали Анну. И, я начинал бояться этого предположения, как и многих других, чьи дела пылились в архиве.

«Сосновая Роща» была не санаторием. Это была ловушка. Место, где отбирали жертв. Ферма. А единорог… единорог был их меткой, их тавром, тем знаком, который либо притягивал к ним убийцу, либо отмечал их как подходящий материал.

Я потянулся за телефоном, чтобы позвонить Лике, чтобы поделиться с ней этим ошеломляющим, ужасающим прорывом. Мой палец уже повис над кнопкой вызова. Но моя рука замерла в воздухе, будто наткнувшись на невидимую стену.

Нет. Не сейчас. Не ей.

Она и так была на грани, ее психика, и без того травмированная тем проклятым ударом тока и этим кошмарным даром, балансировала на лезвии ножа. Ее «дар» уже съедал ее изнутри, отнимал сон, покой, саму жизнь. Если я сейчас скажу ей, что ее кошмары, ее видения имеют под собой реальную, ужасающую, системную почву, что за этим единорогом стоит не метафора, не символ, а настоящий, холоднокровный, расчетливый убийца или, что еще страшнее, целая организация… это может сломать ее окончательно, столкнуть в ту пропасть, из которой уже не выбраться.

И потом, был еще один, чисто профессиональный и куда более приземленный аспект. Безопасность. Если я вовлеку ее глубже, сделаю ее полноценным соучастником этого неофициального расследования, она станет мишенью. А эти люди, кто бы они ни были, судя по всему, не шутят. Они уже убили как минимум один раз, причем сделали это настолько чисто, что мы до сих пор держались за версию о несчастном случае. Они, без сомнения, убьют и второй раз, не моргнув глазом. А Лика… она была уязвима. Слишком уязвима.

Нет. Пока что я буду работать один. В тени. Втихаря. Как всегда. Как я и делал все эти годы с делом Стеклова.

Я собрал обе папки, аккуратно разложенные на столе, и запихнул их обратно в сейф, в самый дальний угол, где уже второй десяток пылилось дело Стеклова Артема. Замок щелкнул с тихим, но окончательным звуком, похоронив внутри очередную порцию правды.

Завтра, я обещал себе, я начну копать в сторону «Сосновой Рощи». Сам. Используя все свои старые связи, все свои неофициальные каналы. А Лику… Лику я буду стараться держать подальше от всего этого. Насколько это вообще будет возможно в наших условиях.

Хотя я уже чувствовал, всем своим существом, что это невозможно. Мы оба, сами того не ведая, уже были впутаны в эту игру по уши. И танец только начинался. Танец в темноте, где нашими партнерами были призраки прошлого, а единственными зрителями – безмолвные, неупокоенные мертвые.

7. Лика

Неделя прошла в туманном мареве отчаянных, тщетных попыток вернуться к нормальной жизни, к той призрачной реальности, что существовала до удара током, до видений, до этого постоянного, фонового страха, который стал моим верным спутником, моей второй кожей, такой же неотъемлемой, как дыхание. Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью – сегодня все будет по-другому, сегодня я буду просто Ликой Танатовой, судмедэкспертом с странной, но объяснимой профессиональной деформацией, а не сейсмочувствительным прибором, регистрирующим предсмертные судороги чужих душ. Я пыталась убедить себя, что все еще под контролем, что случай с Анной был просто следствием стресса и незалеченной травмы, что мозг, защищаясь, выдает такие вот жестокие, но в конечном счете безобидные фокусы, которые рано или поздно прекратятся, стоит только успокоиться и взять себя в руки. Я даже договорилась встретиться с Олей, моей старой университетской подругой, с которой мы когда-то делили комнату в общежитии и все секреты, с которой когда-то смеялись до слез и плакали в подушку от несчастной любви, с которой когда-то были единым целым, пока жизнь не развела нас по разным углам этого огромного, безразличного города.

Мы сидели в шумном, ярко освещенном кафе в центре города, залитом искусственным, слишком веселым, почти агрессивным светом, и все вокруг кричало о нормальности, о той самой обыденности, за которую я сейчас цеплялась, как утопающий за соломинку – смеющиеся парочки, поглощенные своими маленькими драмами и радостями, клубы пара от кофемашин, создававшие иллюзию уюта, доносившиеся с кухни сладкие, пьянящие запахи свежей выпечки, громкая, бессмысленная музыка из динамиков, заглушающая тихий голос разума. Оля болтала без умолку, выплескивая на меня поток слов, как из ведра – о своей работе в рекламном агентстве, о новых туфлях, купленных на распродаже и причиняющих невыносимые страдания, о вечных проблемах с мужем, который не понимал, не ценил, не слушал, и я кивала, пытаясь втянуться в этот привычный, безопасный ритм, пытаясь заставить себя улыбнуться в нужный момент, издать сочувствующий звук, почувствовать себя просто женщиной, которая встречается с подругой за чашкой кофе, чтобы обсудить житейские мелочи, а не медиумом, одержимым призраками, не проводником в мир мертвых, не живым детектором лжи и чужих страданий, не монстром, прячущимся под маской обыкновенности.

Она, смеясь своим звонким, как колокольчик, смехом, протянула мне через стол кусочек своего эклера, поманивая пальцами, и наша кожа на мгновение соприкоснулась – ее теплые, живые, уверенные пальцы, с ароматом дорогого крема и самой жизни, коснулись моих холодных, все еще чуть дрожащих, скрывавших под тонким слоем плоти целую вселенную чужой боли и страха. И в этот миг, этот проклятый, роковой миг, который я буду помнить до конца своих дней, мир снова рухнул, обнажив свою истинную, уродливую сущность. Не в бездну предсмертной агонии, как это было с Анной, не в леденящий душу вихрь последних ощущений, а в какой-то другой, более приземленный, бытовой, но от этого не менее жуткий и отталкивающий кошмар. Мимолетная, но ослепительно яркая, как вспышка магния, выжигающая сетчатку, картинка: она стоит в своей знакомой, залитой вечерним светом кухне, лицо, обычно такое милое и доброе, искажено гримасой чистого, неподдельного гнева и обиды, она кричит на кого-то невидимого мне, ее голос, обычно такой мягкий и мелодичный, сейчас визжит, режет слух, как стекло, в ее изящной, ухоженной руке зажат мобильный телефон, и она с такой силой, с такой ненавистью сжимает его, что кажется, вот-вот раздавит пластиковый корпус, и осколки вонзятся ей в ладонь. Я не просто увидела это – я почувствовала, я прожила этот момент, как свой собственный. Я почувствовала ее ярость, жгучую, слепую, почти животную, поднимающуюся из самого нутра, и горький, медный привкус обиды у меня во рту, и сжимающую горло спазмом боль от невысказанных, отравляющих душу слов, и унизительное чувство беспомощности. Это длилось меньше секунды, один единственный, бесконечно растянувшийся миг, но оказалось достаточно, чтобы я резко, почти инстинктивно, с отвращением отдернула руку, как от раскаленного железа, а по спине пробежали ледяные, противные мурашки, и в животе зашевелилась тошнота. Оля смотрела на меня с неподдельным удивлением, ее брови поползли вверх, а в глазах застыл немой вопрос.