Ева Уайт – Хроники Кассандры. Эхо прошлого (страница 7)

– Ну, Марк Игоревич, – начал он, не предлагая сесть, его голос был ровным, но в нем слышалась сталь. – Доложите. Что у нас с этим… несчастным случаем в парке?

Я стоял по стойке «смирно», чувствуя, как под его взглядом затекают мышцы спины. Я изложил все сухо, по делу: выезд на место, отсутствие вещественных доказательств, странная чистота аллеи, свои подозрения о том, что убийство было спланированным и умышленным. Я не упомянул Лику. Не упомянул единорога. Я говорил о профессионализме преступника, о возможной связи с жертвой.

Данилов слушал, не перебивая, его пальцы медленно барабанили по столешнице. Когда я закончил, он тяжело вздохнул, как человек, вынужденный раз за разом объяснять очевидные вещи несмышленому ребенку.

– Марк Игоревич, мы ценим вашу… проницательность, – произнес он, и в слове «проницательность» я услышал легкую, но отчетливую насмешку. – Но давайте спустимся с небес на землю. Никаких доказательств у нас нет. Ни свидетелей. Ни мотива. Есть лишь ваши… домыслы. И ощущения вашей новой напарницы. Девушки, которая, насколько мне известно, недавно пережила серьезную электротравму и, скажем так, находится в нестабильном состоянии.

– Ее «ощущения» уже один раз помогли нам, Леонид Васильевич, – парировал я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. – Дело Кожевникова. Она была права.

– Случайное совпадение! – он отмахнулся, и его жест был резким, отрезающим. – Вы же сами прекрасно понимаете, что строить официальное расследование на основе каких-то… видений… это нонсенс! Более того, это опасно. Мы можем потратить время, ресурсы, испортить репутацию отдела и… – он сделал театральную паузу, – напороться на серьезные проблемы.

Вот оно. Ключевое слово. «Проблемы». Оно прозвучало не как общее предупреждение, а как конкретная, осязаемая угроза.

– Какие проблемы? – спросил я прямо, глядя ему в глаза. Мои собственные глаза, наверное, были сейчас пусты, как у мертвой рыбы. – Если есть убийца, его нужно найти. В этом и заключается наша работа.

– Наша работа – поддерживать порядок и закрывать дела, а не раскачивать лодку по сомнительным поводам! – его голос внезапно загремел, и он ударил ладонью по столу. Фарфоровая чашка подпрыгнула и зазвенела. – Дело Лавровой – это несчастный случай. Пьяный угар, падение, удар о камень. Я требую закрыть его и переключиться на другие, реальные преступления. У нас их, на минуточку, выше крыши.

Мы молча смотрели друг на друга через полированную ширину стола – он, раздувшийся от непреклонной власти, и я, ощущавший себя ледяной глыбой, которую не взять ни жаром, ни давлением. Воздух между нами сгустился, наполнившись невысказанным. За его гневом я чувствовал не просто раздражение, а страх. Кто-то или что-то его напугало. И этот страх был направлен на меня.

– А что на счет колотой раны? У меня есть основания полагать, что убийца – человек из близкого окружения жертвы, – продолжил я, игнорируя его взрыв. – Холодный, расчетливый тип. Если мы его не найдем, он убьет снова.

– Основания? – он язвительно ухмыльнулся, и его лицо исказилось гримасой презрения. – Шепот сумасшедшей бабы в морге? Это твои основания, Штерн? Я разочарован. Я думал, ты профессионал. Оказывается, ты тоже поддался этой истерии.

Красный туман застелил мне глаза. Я почувствовал, как сжимаются кулаки за спиной, и ногти впиваются в ладони.

– Я прошу дать мне время, – сквозь стиснутые зубы произнес я. – Хотя бы неделю.

– Ни одного дня! – отрезал он, и его голос стал тихим, почти шепотом, отчего стало еще страшнее. – Приказ будет на твоем столе к концу дня. Закрыть. И забыть. И если я услышу, что ты продолжаешь копать в этом направлении, я лично займусь твоим переводом на самую дальнюю, самую скучную должность, какую только смогу найти. Понятно?

В его глазах я прочитал не просто угрозу. Я прочитал приговор. Это было концом дискуссии. Концом всего, если я ослушаюсь.

– Понятно, – сказал я, и мой собственный голос прозвучал глухо, будто из соседней комнаты. – Я услышал вас более чем отчетливо.

Я развернулся и вышел, не дожидаясь формального разрешения. Дверь закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком. Я стоял в пустом, освещенном неоновым светом коридоре, и в висках стучала только одна мысль, ясная и четкая, как приказ: «Они боятся. Кто-то наверху боится этого дела». И это значило, что я на правильном пути. Пути, который вел прямиком в стену. Но отступать было уже некуда. Потому что где-то там была Лика со своим проклятым даром, и где-то там бродил убийца с бархатным смехом, и я, Марк Штерн, оказался единственным, кто мог соединить эти две точки в одну линию, пусть даже эта линия вела в ад.

Ночь в моем кабинете была густой, как смола, и тишина в опустевшем здании давила на уши, становясь почти осязаемой. Я запер дверь, отключил телефон и разложил перед собой на столе тонкую, пока еще, папку по делу Анны Лавровой. Все, что у меня было: протокол осмотра места происшествия, предварительная справка из морга, несколько стандартных фотографий тела, распечатки из ее паспорта и социальных сетей, и мои собственные, сделанные сегодня, снимки аллеи и того самого, розового единорога. Я начал с самого начала. С биографии. Анна Лаврова. Двадцать четыре года. Родной город – Волгоград. Переехала сюда пять лет назад, поступила в университет на филфак, закончила его, устроилась копирайтером в небольшую рекламную контору. Ни судимостей, ни связей с криминалом. Соцсети – стандартный набор девушки ее возраста и круга: фото в кафе с подругами, селфи с котиками, цитаты из Буковски и Хемингуэя, немного туристических фото с какого-то моря. Ни намека на темные тайны, на опасные знакомства, на что-либо, что могло бы привести ее на ту аллею. Я пробил родственников. Родители погибли в ДТП, когда ей было шестнадцать. Воспитывалась бабушкой, которая умерла два года назад. Полное одиночество. Идеальная жертва. Та, о которой никто не будет слишком громко кричать. Я перечитал все показания ее коллег и немногих друзей. Все как один: тихая, умная, доброжелательная. Ни врагов, ни скандалов. Слишком чисто. Слишком идеально. Как та аллея. Меня начинало тошнить от этой стерильности. Казалось, вся ее жизнь была тщательно вычищена и отполирована кем-то, кто готовил ее к чему-то. К тому, чтобы ее смерть прошла незамеченной.

Я снова взял в руки ее личное дело, листая страницу за страницей, вглядываясь в каждую строчку, в каждую печать. И вот мой взгляд, уже замыленный от усталости, упал на медицинскую карту. Вернее, на ее скан, приложенный для галочки. Обычная история: ветрянка, скарлатина, перелом руки в десять лет… И вдруг – странная запись. Пятнадцать лет назад. Девятилетняя Анна Лаврова была направлена на годичное лечение в закрытый санаторий «Сосновая Роща». Диагноз: «Посттравматическое стрессовое расстройство неуточненной этиологии». Санаторий «Сосновая Роща». Название зацепило что-то в глубине памяти, как крючок. Глухое, отдаленное место, о котором я что-то слышал, что-то читал в старых, пыльных папках, которые обычно пылятся в архиве и на которые никто не обращает внимания. Что-то связанное с детьми. Я открыл базу данных, мои пальцы застучали по клавиатуре быстрее. Информации было катастрофически мало, словно ее кто-то вычистил пылесосом. Но кое-что я нашел. Санаторий «Сосновая Роща» был закрыт семь лет назад по решению минздрава. Официальная формулировка – «оптимизация расходов и неэффективность». Но в нескольких старых, маргинальных форумах, в обрывочных свидетельствах, проскальзывали другие слухи. Говорили о нетрадиционных психологических практиках, о тестировании каких-то методик на детях, о сомнительных кураторах и высоких покровителях. И самое главное – я провел перекрестный поиск. И нашел. В двух других нераскрытых делах, которые я давно отложил в свою личную, «особую» папку, тоже мелькало это название. «Сосновая Роща». Молодой человек, пропавший без вести. Девушка, смерть которой списали на самоубийство. И везде – этот санаторий. Это не могло быть случайностью. Слишком уж странным было это место, и слишком уж странной, вылизанной была смерть Анны.

Я откинулся на спинку стула, и скрип раздался оглушительно громко в ночной тишине. Я уставился в потолок, затянутый паутиной, и чувствовал, как в голове складывается пазл. Детская травма. Закрытое учреждение. Странная, идеально чистая смерть спустя годы. И давление сверху, чтобы похоронить все это. Все это были звенья. Звенья одной цепи. Цепи, которая, я почувствовал это кожей, тянулась прямиком к моему собственному, самому большому провалу. К делу Стеклова. К тому мальчишке, которого я так и не нашел. Я потянулся к сейфу, кодовый замок щелкнул, и я достал оттуда свою старую, потрепанную записную книжку, ту самую, с заметками по делу Стеклова. Я положил ее на стол рядом с делом Лавровой. Две трагедии. Разделенные годами. Но, возможно, связанные одной, черной, толстой нитью. Я посмотрел на фотографию Анны, на ее светлые, доверчивые глаза. Она была не просто случайной жертвой. Она была ключом. Ключом к чему-то огромному, темному и страшному, что годами пряталось в тенях, прикрытое официальными бумагами и властными полномочиями. И теперь этот ключ был у меня в руках. А это означало, что я стал мишенью. Для тех, кто этот ключ хотел навсегда утопить в болоте безразличия и забвения. Я сгреб все бумаги в одну стопку, накрыл ее сверху записной книжкой и потушил свет. В голове уже зрел план. Неофициальный. Опасный. Но другого выхода у меня не было. Я поклялся себе, что найду эту черную нить, даже если мне придется сжечь дотла всю эту чертову систему, чтобы сделать это.