Ева Уайт – Хроники Кассандры. Эхо прошлого (страница 5)

От гладкого, блестящего кафеля стен эхом отскакивали мои слова, ровные и монотонные, которые я, как автомат, произносила вслух для аудиофиксации своих наблюдений:

– Обнаружены множественные порезы и ссадины в области колен и локтей, вероятно, полученные при падении на асфальт… обширные кровоподтеки в области запястий, указывающие на возможную борьбу… обширная колотая рана в области груди, слева, ориентировочно в проекции сердца… края раны ровные, без дополнительных разрывов кожных покровов, что может свидетельствовать об одном точном ударе… – Все признаки однозначно указывали на насильственную смерть, но что было важнее – девушка не сдалась без боя, она боролась за свою жизнь до самого конца, и следы этой борьбы были запечатлены на ее теле. На нежной коже щеки виднелись мелкие, поверхностные порезы, вероятно, от удара о ветки или асфальт, точеную, высокую скулу раскрасил большой, багровый синяк, а ее веки были чуть приоткрыты, и в тусклом свете ламп мне казалось, что я вижу в этих остекленевших глазах отблеск последнего, немого вопроса. В процессе работы я на время забылась, уйдя в привычный, автоматический режим, и, оценивая степень окоченения, неосознанно, почти машинально, прикоснулась к ее тонкой, холодной коже на запястье.

И видение пришло, обрушилось не картинкой, а целым каскадом ощущений, ворвавшихся в мое сознание с такой сокрушительной силой, что я едва удержалась на ногах, схватившись обеими руками за холодный, стальной край стола, чтобы не упасть. Я брела по пустынному, спящему парку, и, судя по включенному внешнему освещению и полному отсутствию людей, было уже далеко за полночь, город затих, погрузившись в сон. Мне не было страшно, скорее, наоборот – в этот миг я чувствовала себя странно окрыленной и счастливой, я наслаждалась непривычной тишиной, теплой, почти летней погодой и мерцанием редких уличных гирлянд, что были растянуты между деревьями, создавая иллюзию какого-то сказочного, нереального пространства. В воздухе стоял густой, сладковатый аромат влажной после недавнего дождя травы, легкий, почти невесомый ветерок перебирал мои длинные, распущенные волосы, и я думала о том, как прекрасна и удивительна жизнь, полная неожиданных встреч и возможностей. Но вот мой маршрут неожиданно изменился, я, повинуясь какому-то внутреннему импульсу или чьей-то просьбе, свернула с освещенной центральной дорожки вглубь парка, на темную, узкую аллею, где фонари стояли редко и светили тускло, создавая причудливые, зыбкие и пугающие тени, в которых, казалось, пряталось что-то недоброе и живое. Я шла, и в такт моим нервным, участившимся шагам раздавался еще один, мужской, твердый и уверенный, и этот звук сначала успокаивал, а потом начал настораживать и даже пугать, потому что шаги были слишком близко, почти вплотную, и не было слышно его дыхания, только этот мерный, навязчивый, зловещий стук каблуков по асфальту, отдававшийся эхом в тишине. Пахло его одеколоном, терпким, дорогим, с явными нотками сандала и чего-то еще, химического, резкого, и этот тяжелый, удушливый запах смешивался со сладковатым, цветочным ароматом моих духов, которые я нанесла всего пару часов назад, готовясь к свиданию, к этому самому свиданию, которое теперь обернулось кромешным кошмаром. Потом он засмеялся, негромко, и его смех был низким, бархатным, вкрадчивым, как пение сирены, заманивающей корабли на скалы, и в этом смехе не было ни капли настоящей, искренней веселости, только холодная, расчетливая, хищная насмешка.

– Не бойся, – сказал он, и его голос, горячий и влажный, прозвучал прямо у моего уха, отчего по спине пробежали противные, ледяные мурашки. – Здесь красиво. И никого нет. – И в этот самый момент что-то щелкнуло внутри, какая-то древняя, спящая тварь, сидевшая в самой глубине моего подсознания, подняла голову и завыла в голос, потому что в его словах прозвучала непоправимая, окончательная, страшная правда – никого действительно не было вокруг, и он знал это, он все просчитал и подготовил, он привел меня сюда специально, и теперь мне не спастись, не убежать, не позвать на помощь.

Потом пришел настоящий, дикий, животный ужас, он впился в горло стальными когтями, перекрыл воздух, сжал сердце в ледяной, сковывающий комок, и я попыталась закричать, издать хоть какой-то звук, но из пересохшего горла вырвался лишь короткий, сдавленный, бессильный хрип. Боль, острая, жгучая, разрывающая на части, пришла следом, без всякого перехода, она пронзила грудь насквозь, выжигая изнутри все живое, все надежды и воспоминания, заставляя тело внезапно обмякнуть и медленно, очень медленно и неотвратимо поползти на холодный, шершавый и грязный асфальт. И в самые последние, ускользающие секунды, когда сознание уже уплывало в черную, беззвездную, бездонную пустоту, я увидела его. Не лицо, нет, лица я так и не разглядела, оно было скрыто глубокой тенью или, может быть, моим собственным, угасающим зрением, я увидела то, на что был направлен мой последний, затухающий взгляд, точку, в которую я смотрела, умирая. Яркий, почти кислотный, ядовитый цвет, резко и вызывающе выделяющийся на фоне всепоглощающей, густой черноты. Это был рисунок. Детский, небрежный, наивный, нарисованный мелом или яркой краской на стене какого-то обшарпанного киоска или серой трансформаторной будки, что виднелась в самом конце аллеи. Рисунок единорога. Белое, сказочное, мифическое существо с длинным, золотым, закрученным рогом, ярким кислотным хвостом всех возможных цветов, наивное и чистое, такое нелепое, несуразное и в то же время бесконечно страшное в этом месте, в этот последний миг, оно стало последним, что я увидела в своей жизни, символом невинности, растоптанной и уничтоженной, последним якорем уходящего сознания, пытающегося найти что-то светлое и доброе в кромешном, неописуемом ужасе собственной гибели.

Я резко, почти инстинктивно, отдернула руку, как от раскаленного металла, и отпрянула от стола, сердце колотилось где-то в самом горле, бешено и беспорядочно, пытаясь вырваться из грудной клетки наружу, а в ушах, предательски и отчетливо, стоял тот самый, бархатный, вкрадчивый смех, смех убийцы, который теперь, я знала, будет преследовать меня не только в ночных кошмарах, но и в самые обычные, солнечные дни. Я стояла, прислонившись спиной к холодной, неподвижной стене, и вся дрожала, как в лихорадке, мелкой, неконтролируемой дрожью, пробивавшейся из самых глубин моего существа, из тех уголков души, куда я боялась заглядывать. Мне нужно было говорить в диктофон, продолжать осмотр, фиксировать находки, но слова застревали в пересохшем горле, комом подкатывая к губам, перекрытые тем самым, солоноватым и медным вкусом чужой крови, что все еще стоял у меня во рту. Я с силой сорвала перчатки и швырнула их в ближайший бак для опасных отходов, мне нужно было немедленно выбраться отсюда, вдохнуть свежего, холодного воздуха, но дверь в коридор казалась такой далекой, недостижимой, а ноги были ватными, непослушными и подкашивались в коленях.

И тут, словно по какому-то невероятному, мистическому сигналу, дверь распахнулась, и в проеме, озаренный светом из коридора, возникла знакомая, высокая и чуть сутулая фигура в потертой, потрескавшейся от времени кожаной куртке, от которой пахло ночным дождем, дешевыми сигаретами и чем-то неуловимо родным, своим – Марк Штерн.

– Лика? – его голос, хриплый от многодневной бессонницы и вечного перенапряжения, прозвучал как гром среди ясного, пусть и воображаемого, неба. – Ты как? Я занес дополнительные бумаги по вчерашнему… Ты в порядке?

Он сделал несколько быстрых шагов вперед, его внимательный, пронзительный, все замечающий взгляд скользнул по моему лицу, задержался на дрожащих, беспомощных руках, и в его глазах, темных и усталых, я не увидела ни тени насмешки, ни раздражения, ни даже жалости, только ту самую, привычную уже, настороженную озабоченность, которая всегда заставляла мое сердце сжиматься от странного, непонятного чувства.

– Темная аллея, – прошептала я, и мой собственный голос прозвучал хрипло, чуждо и очень далеко. – Парк. Она шла с кем-то. С мужчиной. Он смеялся… У него был такой… бархатный, низкий смех. И запах… дорогого табака, смешанный с одеколоном. – Я сознательно, почти на автомате, умолчала о единороге, это последнее, прощальное видение было слишком личным, слишком абсурдным, слишком похожим на бред воспаленного сознания, я до смерти боялась, что даже он, поверивший мне однажды, не примет этого, посчитает окончательно сумасшедшей, потерявшей связь с реальностью.

Марк не произнес ни слова в ответ. Он медленно подошел к столу, на несколько секунд задержал на нем свой тяжелый, изучающий взгляд, скользнувший по безжизненному телу Анны, а потом снова обернулся ко мне, и его взгляд был таким же весомым и неспешным.

– Бархатный смех, – повторил он за мной, обдумывая каждое слово, и в его голосе я уловила какую-то странную, тревожную ноту, может быть, смутное узнавание, а может быть, просто предельную концентрацию. – И запах дорогого табака. Хорошо.

Это неожиданное, вырвавшееся у него «хорошо» прозвучало так не к месту, что я на мгновение опешила, не в силах понять его логику. Хорошо? Что в этом, в этих обрывках моих кошмаров, могло быть хорошего?