Ева Уайт – Хроники Кассандры. Эхо прошлого (страница 4)

3. Лика

Новый день не обещал ничего хорошего, он начался с раздражающего сбоя в идеально отлаженном механизме моего утра, с той самой маленькой, но такой важной детали, что выбивала из колеи и окрашивала все предстоящие часы в тревожные, серые тона. Еще утром я была вынуждена нарушить свое стабильное, отработанное годами и отточенное до совершенства будничное утро, тот священный ритуал, что отделял личное от профессионального, жизнь от смерти, ведь моим в ненормированном рабочем графике было только утро, все остальное время никоим образом не поддавалось ни тайм-менеджменту, ни элементарному контролю, сколько бы я ни пыталась выстроить хоть какие-то рамки и границы. В кофемашине неожиданно закончилось кофе, и это, казалось бы, пустяковое событие вывело меня из себя больше, чем вчерашнее видение, потому что кофе был моим якорем, моим личным ритуалом, тем немногим, что еще принадлежало только мне. На работе кофе был просто дерьмовый, жидкая бурда, отдававшая дешевой обжаркой и отчаянием, дома же методом проб и ошибок я нашла для себя идеальную марку, с глубоким, бархатистым вкусом и терпким, бодрящим ароматом, и купить ее удавалось не всегда, в маленьком магазинчике у дома она появлялась редко, потому обычно я брала про запас, создавая себе иллюзию стабильности и контроля. Запас иссяк в самый неподходящий момент, а я, занятая своими мыслями о вчерашнем случае, о том парне из гаражного кооператива, и не вспомнила вовремя пополнить его, и теперь, злая и невыспавшаяся, ввалилась в морг, чувствуя, как мир вокруг теряет свои четкие очертания, превращаясь в зыбкое, неустойчивое марево. Слава Богу, работала я, в основном, с мертвыми, и трагедия обычно случалась до моего появления на рабочем месте, мне не приходилось быть свидетелем агонии, я имела дело лишь с ее холодными, безмолвными последствиями, и в этом была своя, горькая ирония.

– Танатова, принимай! – вывел меня из ступора громкий, раскатистый бас Фролова, нашего ординатора, человека с вечно растрепанными волосами и навязчивой ухмылкой, который, казалось, получал странное удовольствие от нашей мрачной работы.

Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания пустой кофемашины в моем сознании, и поняла, что последние пять минут просто стояла и смотрела на свой рабочий халат, висящий на крючке, вместо того чтобы переодеться и начать рабочий день.

– Свали, Фролов! Я еще не переоделась! – прорычала я, чувствуя, как раздражение пульсирует у меня в висках, горячей, колючей волной.

Он, не смущаясь, приоткрыл дверь в женскую раздевалку, его длинное лицо с хитрющими глазами появилось в проеме.

– Ты что, забыла? Врачи, они же как артисты в театре – нет ни пола, ни стеснения… – промурлыкал он, и в его голосе слышалась привычная, раздражающая донельзя игривость.

Я резко дернула халат с крючка, прикрываясь им, как щитом, хотя, конечно, никакого смущения не испытывала – за годы работы здесь действительно стирались все границы, и стеснение было непозволительной роскошью.

– Скройся, иначе твоя ординатура закончится раньше, чем ты ожидаешь, – пригрозила я ему сквозь зубы, хотя, конечно, не имела ни малейшего права влиять на его карьеру, но ему, похоже, нравилось, когда ему противостояли.

– Какая ты чопорная! – рассмеялся он, но все же отступил на шаг, засунув руки в карманы своего застиранного халата. – Увы, я сегодня не с тобой работаю. Только свеженькую привез.

– Женщина? – спокойно, уже привычно спросила я, натягивая халат и чувствуя, как тяжелая, прохладная ткань ложится на плечи, становясь второй кожей, защитой от внешнего мира.

– Девушка. Красивая, – грустно, без обычной своей ехидны, отозвался Фролов, и в его голосе вдруг прозвучала нота искреннего сожаления, что было для него так нехарактерно, что заставило меня насторожиться.

Послышался знакомый грохот изношенной тележки, скрип резиновых колес по кафелю, приглушенные голоса санитаров, шуршание плотной ткани, а затем все стихло, поглощенное гулкой, вечной тишиной морга. Я уже была полностью готова к работе, но порог в патологоанатомический зал казался мне теперь непреодолимой преградой, границей между двумя мирами, и я не решалась ее переступить. Вчерашнее видение, тот самый вихрь из чужих ощущений и предсмертного ужаса, меня не просто удивило или напугало – оно обескуражило, выбило почву из-под ног, заставило усомниться в собственном рассудке. А вдруг все повторится, и на этот раз я не выдержу, упаду в обморок прямо здесь, на глазах у того же Фролова? А если этот бред, эти обрывки чужой агонии, случайно зафиксируют на диктофон? Мысли путались, создавая плотный, тягучий ком тревоги где-то под сердцем. Кроме работы, у меня не было ничего, что могло бы удержать меня в реальности – ни семьи, ни детей, ни даже собаки. Родители, конечно, когда-то были, но погибли, и их смерть, странная, необъяснимая, окутанная тайной, которую так и не смогли раскрыть, стала тем самым толчком, что погнал меня в судмедэксперты, в это царство вечного молчания, где я пыталась найти ответы если не для себя, то для других, для тех, чьи близкие тоже остались с пустыми руками и незаживающей раной в сердце. Не могу сказать, что мне нравится моя работа. А кому его работа нравится по-настоящему? Везде есть свои подводные камни, своя грязь и рутина, более того, в дерьме ведь тоже копаются, и кто-то должен это делать. А я копаюсь в людях. В мертвых. И в их тишине пытаюсь найти хоть крупицу справедливости, или хотя бы отдушину для живых, ведь для меня правды о родителях так никто и не нашел, и эта незаживающая рана до сих пор кровоточит где-то глубоко внутри, напоминая о себе в самые неподходящие моменты.

Собравшись с духом, я все же вошла в зал. Девушка и впрямь оказалась красивой, даже сейчас, в своем безжизненном оцепенении, она сохранила следы былой, яркой привлекательности – медные, с оранжевым оттенком, густые вьющиеся волосы были растрепаны и разметались по холодному столу и ее бледной коже, прикрывая нагое тело, словно последний, стыдливый покров. Она была похожа на Еву, которую выгнали не из рая, а из самого Ада на этой грешной земле, потому что здесь, в этом холодном и бездушном месте, ей явно не было места. Веснушки, словно шоколадные капельки, были щедро разбросаны по всему ее телу, на плечах, на руках, даже на скулах, что придавало ее лицу особый, трогательный и какой-то по-детски наивный шарм. На ее лице, прекрасном и правильном, застыла маска не просто покоя, а настоящей, физической боли, исказившая тонкие черты, словно жертва умирала в настоящих муках, борясь до последнего. В сопроводительных документах, лежащих рядом на столике, стояла размашистая, уверенная подпись Штерна. Я взяла папку и пробежалась глазами по протоколу осмотра тела на месте преступления, в котором сухим, казенным языком излагались факты: «Многочисленные ссадины на коленях, локтях и лице, колотая рана в грудной клетке. Тело располагалось лицом в землю, руки вытянуты вдоль туловища. Одежда и личные вещи на месте. В сумке, найденной рядом с телом, обнаружен паспорт, кошелек, ключи и телефон. Паспорт выдан на имя Лавровой Анны Валерьевны, две тысячи первого года рождения, место рождения – Волгоград. Не замужем, детей нет. Паспорт принадлежал жертве». Дальше шла стандартная информация о прописке, месте работы и содержимом телефона, что меня не особо интересовало в данный момент. Да, оперативники обязаны включать это в протокол, и судмедэксперт, по идее, должен ознакомиться со всеми данными с места преступления, чтобы иметь полную картину. Но за годы работы у меня уже выработалась своя, особенная философия – лишняя, не относящаяся напрямую к физическому состоянию тела информация могла неожиданно вспыхнуть в моем сознании и, не дай Бог, привести к ошибочным суждениям, к предвзятости, которую я так старательно избегала. Так что я намеренно, почти машинально, знакомилась только с положением тела жертвы на месте преступления и с предварительным осмотром, проведенным операми. Мне было важно, что заметил опытный взгляд сотрудника, чтобы в случае двояких или спорных суждений я могла подкрепить свое профессиональное мнение фактами, обнаруженными на физическом местонахождении жертвы в момент гибели. Хорошо, что Штерн не глуп и опытен, судя по аккуратному и детальному протоколу, он ничего не упустил.

– Ну что ж, Анна Валерьевна, – тихо, почти шепотом, проговорила я, глядя на ее бледное лицо. – Посмотрим, что с тобой случилось. – Говорить с мертвыми было моей старой, странной привычкой, это придавало процессу хоть каплю человечности, ведь Анна уже ничего не слышала и не могла мне ответить, но мне почему-то казалось, что это важно.

Щелчок включенного диктофона прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине зала, оповещая о начале официальной части. Я натянула стерильные перчатки, и прохладный, упругий латекс, плотно облегая кожу, вызвал новую, свежую волну страха, которая подкатила к горлу, холодной и липкой. Это привычное, ежедневное действие теперь стало для меня актом непредсказуемой опасности, порталом в чужие кошмары. Липкое, противное чувство пробежало по всему позвоночнику, заставляя меня содрогнуться, руки затряслись так, что я едва удержала скальпель, а на лбу, под краем шапочки, проступила мелкая, холодная испарина. Я закрыла глаза на секунду, сделала несколько глубоких, шумных вдохов и выдохов, пытаясь унять бешеный стук сердца в висках и привести дрожь в коленях в хоть какое-то подобие нормы. Спустя минуту, показавшуюся вечностью, неожиданно нахлынувшая паника немного отступила, оставив после себя лишь неприятную, фоновую тревогу, и я, собрав всю свою волю в кулак, все же взялась за скальпель, чувствуя его знакомый, уверенный вес в руке.