Ева Уайт – Хроники Кассандры. Эхо прошлого (страница 3)

Подъезд был чистым, пахло хлоркой и жареной картошкой, за дверью квартиры Кожевникова стоял опечатанный замок. Я сорвал печать и вошел внутрь. Квартира была стандартной, две комнаты, скромная, почти аскетичная обстановка, никаких следов роскоши или явных пороков. На полках стояли книги по программированию, на столе – мощный компьютер. Все говорило о том, что этот парень был типичным трудоголиком, зарывшимся в свой цифровой мир. Я начал обыск, методично, не спеша, прочесывая каждую полку, каждый ящик, ища что-то, что выбивалось бы из этой картины идеального, стерильного бытия.

И я вдруг нашел – в самом дальнем углу шкафа, под стопкой старого, никому не нужного хлама, лежала маленькая, деревянная шкатулка. Я открыл ее. Внутри не было ничего особенного – несколько старых фотографий, где Кожевников был еще подростком, какая-то медаль за спортивные достижения, и маленький, потрепанный блокнот. Почти трясущимися руками я открыл блокнот. Это был дневник, но не личный, а скорее, рабочий, с какими-то схемами, кодами, техническими заметками. И на самой последней странице, свежая запись, сделанная за день до смерти: «Они нашли меня. Знают о «Хаосе». Нужно исчезнуть».

Сердце у меня заколотилось чаще. «Хаос». Что это? Программа? Проект? Кличка? И кто такие «они»? Я перевернул страницу. Там был нарисован странный, угловатый символ, похожий на переплетение молний или корней дерева. Я сфотографировал и запись, и символ на телефон, положил блокнот в карман и осмотрелся еще раз. Теперь эта стерильная квартира казалась наполненной невидимыми тенями, каждая вещь здесь могла хранить в себе разгадку, и тишина в этих стенах была уже не мирной, а зловещей, выжидающей.

Следующим пунктом, словно по инструкции, был гараж Кожевникова, тот самый, где он хранил свою злополучную машину. Гараж стоял на окраине, в большом, грязном кооперативе, заставленном ржавыми железяками и заросшем бурьяном. Дверь гаража была помята, замок вскрыт – похоже, здесь уже поработали либо воры, либо те самые «они». Я толкнул дверь рукой, осторожно, чтобы не наследить.

Гараж был забит хламом – старыми покрышками, канистрами, запчастями. Но в углу стоял небольшой сейф, дверца которого была аккуратно вскрыта с помощью газового резака. Внутри – пусто. Кто-то опередил меня. Я осмотрел сейф – на его дне лежала маленькая, чуть заметная стружка какого-то белого пластика. Я собрал ее в пакетик, это мог быть обломок флешки или другого носителя информации. И тут мой взгляд упал на стену рядом с сейфом. Там, в слое пыли, явно проступал свежий, только что нарисованный тот самый символ из блокнота – переплетающиеся молнии. Его нарисовали здесь уже после убийства. Это было послание. Предупреждение. Или насмешка.

Я вышел из гаража, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Дело пахло уже не просто ДТП, а чем-то большим, чем-то связанным с информационными технологиями, с чем-то, что кто-то очень хотел скрыть. И Евсеева, со своими странными догадками, случайно стала ключом к этой тайне. Но ключом хрупким, ненадежным, который в любой момент мог сломаться в моих руках.

Уже глубокой ночью я вернулся в отдел, когда в коридорах было пусто и тихо, и только дежурные скучали у мониторов. Мне нужно было проверить символ, найти его значение, выяснить, что такое «Хаос». Я сел за компьютер, погрузился в темные глубины интернета, в те форумы и базы данных, куда обычные пользователи не заглядывают. Поиски заняли несколько часов, но в конце концов я наткнулся на статью.

Символ, оказывается, был логотипом полумифической, хакерской группировки «Коллектив Хаос», которая несколько лет назад якобы занималась кибершпионажем и взломами государственных систем, а потом бесследно исчезла. Говорили, что их ликвидировали, что они ушли в глубокое подполье, что их никогда не существовало. И вот теперь этот символ всплыл в деле о гибели простого программиста. Это не могло быть случайностью. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как усталость накатывает тяжелой, свинцовой волной, но внутри горел огонек азарта, того самого, который я не чувствовал уже много лет. Я был на правильном пути. А значит, Танатова была права. Ее видение, каким бы бредовым оно ни казалось, было правдой.

На часах было уже далеко за полночь. Я достал телефон, нашел ее номер, долго смотрел на него, потом все-таки набрал сообщение:

«Вы были правы. Это не ДТП»

Я не стал добавлять ничего лишнего, никаких подробностей, только эти простые слова, которые были одновременно и признанием, и предложением союза. Я отправил СМС и отложил телефон, понимая, что теперь назад дороги нет, что я ввязался в игру, правила которой не знал, и что единственным моим проводником в этом темном лабиринте была хрупкая, сломленная женщина, которая видела смерть глазами мертвых. А где-то в городе бродил убийца, который, возможно, уже знал, что на его след вышел не просто опер, а кто-то еще, кто-то с даром, которого нельзя было предугадать, против которого не было защиты. И эта мысль была одновременно и пугающей, и странно обнадеживающей. Я потушил свет в кабинете и вышел в коридор, где горела лишь одна тусклая лампочка, отбрасывая на стены длинные, зыбкие тени, и мне показалось, что одна из этих теней, самая темная и безмолвная, на мгновение задержалась, глядя мне вслед, прежде чем раствориться в непроглядной тьме.

На следующее утро я пришел на планерку с тяжелой головой и еще более тяжелым предчувствием. Кабинет был набит до отказа, пахло потом, дешевым кофе и тем особым запахом безнадеги, который всегда витал в нашем отделе. Молодые опера, парочка мальчишек, которые еще не успели растерять весь свой пыл и наивную веру в справедливость, с горящими глазами докладывали о своих, незначительных успехах – поймали карманника, раскрыли кражу из автомобиля, все как всегда, рутина, которая не приносила ни удовлетворения, ни разочарования, а лишь медленно, но верно перемалывала душу в мелкий порошок. Данилов кивал, делая вид, что слушает, но его взгляд постоянно скользил в мою сторону, и в этом взгляде читалось явное неодобрение и скрытое напряжение. Когда дошла очередь до меня, я встал и, глядя прямо на него, сказал:

– Дело Кожевникова. Версию о несчастном случае исключаю. Работаю в направлении умышленного убийства. Есть зацепки.

В комнате повисла тишина, такая густая, что ее можно было резать ножом. Молодые опера переглянулись, в их глазах читалось недоумение и любопытство. Данилов медленно поднялся из-за стола, его лицо стало каменным.

– Какие еще зацепки, Штерн? – произнес он ледяным тоном. – Мы же вчера все обсудили. Нет никаких оснований менять версию.

– Основания есть, – парировал я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. – Найденные при обыске материалы указывают на причастность потерпевшего к деятельности хакерской группировки «Коллектив Хаос». Есть основания полагать, что его смерть связана с этим.

Я не стал упоминать о Лике, о ее видении, это было бы самоубийством. Данилов покачал головой, его губы сложились в тонкую, неодобрительную ниточку.

– «Коллектив Хаос»? Это что за сказки? Марк, ты себя слышишь? Ты строишь версию на основе каких-то мифических группировок, о которых ты вычитал в интернете? – он обвел взглядом присутствующих, ища поддержки. – Дело закрыто. Нечего тратить время и ресурсы на эту паранойю.

Молодые опера опустили глаза, им было неловко за меня, за эту сцену, они видели, как их начальник публично отчитывает старшего коллегу, и это било по их собственным, еще не устоявшимся представлениям о справедливости. Один из них, самый юный, с пушком на щеках и горящими глазами, даже попытался что-то сказать:

– Леонид Васильевич, а если…

Но Данилов резко оборвал его:

– Молчать! Никаких «если»!

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде я прочитал не просто раздражение, а что-то более опасное, почти угрозу.

– Штерн, я предупреждаю в последний раз. Оставь это дело. Закрой его и займись чем-то полезным. Иначе я буду вынужден принять меры.

Он сел, демонстративно отвернувшись от меня, и продолжил планерку, как будто ничего не произошло. Я стоял, чувствуя, как жаркая волна гнева поднимается откуда-то из глубины груди, и сжимал кулаки так, что кости трещали. Молодые опера украдкой бросали на меня взгляды, полные сочувствия и любопытства, но я уже не видел их, я видел только спину Данилова и понимал, что теперь я не просто один, я – мишень. И что игра только начинается, и ставки в ней гораздо выше, чем я мог предположить. Я развернулся и вышел из кабинета, не дожидаясь окончания планерки, и за спиной у меня повисло тяжелое, невысказанное молчание, которое было красноречивее любых слов.

Я прошел в свой кабинет, захлопнул дверь и снова подошел к окну, город за стеклом был серым и безразличным, он жил своей жизнью, не подозревая о тех темных историях, что плелись в его подворотнях и кабинетах. Я достал телефон, снова посмотрел на свое сообщение к Лике, и мне вдруг страшно захотелось услышать ее голос, этот тихий, срывающийся шепот, в котором была какая-то необъяснимая сила. Но я не стал звонить, я просто стоял и смотрел на экран, и думал о том, как странно поворачивается жизнь – всего несколько дней назад я был уверен, что меня уже ничто не может удивить или задеть, а теперь я стоял здесь, сжав кулаки, и чувствовал как во мне просыпается что-то давно забытое, какая-то дикая, первобытная ярость, смешанная с азартом охотника, вышедшего на след опасного и умного зверя. И где-то там, в этом сером, дождливом городе, была она, Лика, со своим даром и своими страхами, и был он, убийца, с его бархатным смехом и холодным расчетом, и была тайна, окутанная тенями и молчанием, и я знал, что теперь мы с ней, с Ликой, связаны одной целью, одной нитью, которая могла либо спасти нас, либо окончательно уничтожить. Я потянулся за пачкой «Мальборо», достал очередную сигарету, прикурил и снова посмотрел в окно, дождь все не прекращался, и в его стуке мне слышался теперь не просто шум большого города, а чей-то торопливый, встревоженный шаг, чье-то дыхание, чей-то смех, и все это сливалось в одну большую, тревожную симфонию, которая звучала теперь только для меня.