Ева Уайт – Дочь ярла (страница 6)

Стража у входа – уже не Эйвинд, а двое более опытных воинов – вытянулась, увидев ее.

– Открыть! – приказала Эйра, не останавливаясь.

Они переглянулись, но послушно откинули тяжелую деревянную крышку колодца. Вверх ударил волна леденящего воздуха и запаха – лед, камень, и теперь… слабый, но отчетливый запах гноя. Рана. Он был всего лишь человек. Смертный. Раненый.

Эйра взяла у одного из стражников зажженный факел и, не колеблясь, начала спускаться по скользким ступеням. На этот раз она не чувствовала страха перед тьмой. Ее пожирала ярость. Ярость на него. На себя. На этот сон.

Дно Ямы предстало перед ней в прыгающем свете факела. Все так же: лед, камень, цепи. И он. Рагнар.

Он лежал на боку, спиной к ней, прикрываясь своим жалким мешковатым капюшоном. Цепь натянута. Он не двигался. Казалось, не дышал. Но Эйра знала – он жив. Он всегда жив. Чертова живучесть.

– Встать, пленник! – ее голос гулко отдался в ледяном склепе.

Никакой реакции. Ни единого движения.

– Я сказала – ВСТАТЬ! – она бросила факел на пол рядом с ним.

Огонь вспыхнул ярко, осветив его фигуру. Он вздрогнул, но не обернулся.

Эйра подошла ближе. Запах гноя усилился. Она пнула его сапогом в бок, туда, где не было страшной раны от секиры. Не сильно. Но достаточно, чтобы заставить отозваться.

Он застонал. Глухо, болезненно. И медленно, с нечеловеческим усилием, начал поворачиваться. Сперва она увидела его руку, вцепившуюся в ледяной пол. Пальцы были синими от холода, с обмороженными суставами. Потом плечо. Лицо…

Эйра сдержала вскрик. Он был неузнаваем. Лицо осунулось, почернело от грязи и, возможно, начинающейся гангрены на щеке и скуле. Губы растрескались в кровь. Но глаза… Когда он поднял веки, Эйра отшатнулась. Синие искры. Они все еще были там. Тусклые, едва теплящиеся в глубине мутных, запавших глазниц, как угольки под пеплом. Но они были. И они смотрели на нее. Не с вызовом. Не с насмешкой. С пугающей, животной болью и с пониманием. Будто он знал. Знает, что ей снилось. Знает, почему она здесь, в ярости и доспехах.

Этот взгляд был хуже любой насмешки. Он обезоруживал. Сжигал ее ярость дотла, оставляя лишь пепел стыда и какого-то нелепого сострадания, которое она тут же возненавидела.

– Зачем… ты пришла… Эйра? – его голос был едва слышным шепотом, как шорох крыльев смерти. – Чтобы… убедиться… что твой кошмар… нереален? Или… чтобы… увидеть… его… во плоти?

Его слова попали в самую точку, как нож. Эйра ощутила, как кровь отливает от лица. Он знал. Черт возьми, он знал! Или догадывался? Играл на ее слабости?

– Молчи, зверь! – выдохнула она, но в голосе не было прежней силы. Только хрип. – Ты… ты ничего не знаешь!

Он попытался усмехнуться. Это превратилось в гримасу боли.

– Знаю… что ты… видела. Чувствовала… – он закрыл глаза на мгновение, собирая силы. – Знаю… что огонь… он не только… сжигает… Он… согревает… даже… во льдах…

Он не договорил. Кашель снова сотряс его тело, страшный, надрывный, с хриплым бульканьем в груди. Он согнулся, выплевывая на лед что-то темное и вязкое.

Эйра смотрела на него, и ее ярость таяла, как снег под неожиданным солнцем. На смену ей приходило что-то холодное и тяжелое. Отвращение? К нему? К себе? К этой бессмысленной жестокости? Он умирал. Медленно. Мучительно. И все ее могущество, ее гнев, ее доспехи были бессильны перед этим. И перед правдой его слов. Она видела. Чувствовала. И этот огонь… он горел не только в нем. Он горел в ней. И он пугал ее больше любой битвы.

Она не могла больше здесь находиться. Запах смерти, его немой вопрос во взгляде, этот тлеющий уголь стыда внутри… Она резко развернулась и пошла к лестнице твердой походкой. Но спину ее пронзал холодный пот, а рука, сжимавшая рукоять «Ледяного Зуба», дрожала.

– Эйра… – его шепот догнал ее, цепкий, как холодный палец. – Берегись… пламени… Оно… внутри… и… снаружи…

Она не обернулась. Поднялась наверх. Стража молча закрыла крышку Ямы. Гулкий стук дерева о камень прозвучал как похоронный звон.

Эйра стояла на площади, вдыхая чистый воздух, но он не приносил облегчения. В горле стоял ком. В ушах звенело. А внизу живота… там все еще тлел тот самый огонь. Запретный. Постыдный. И неутоленный.

– Ну как, сестрица? Убедилась, что твой зверь еще дышит? Или решила прикончить его сама?

Голос Хальдора прозвучал слишком близко и слишком громко. Эйра вздрогнула, резко обернувшись. Он стоял в нескольких шагах, прислонившись к стене амбара. На его лице играла привычная ядовитая полуулыбка, но глаза… его светлые, хищные глаза были пристально устремлены на нее. Они скользнули по ее доспехам, по ее бледному, потному лицу, по дрожащей руке на мече. И в них читалось не просто злорадство. Читалось знание, подозрение и расчет.

– Он умирает, – хрипло сказала Эйра, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Вороны скоро будут пировать.

– Умирает? – Хальдор усмехнулся. – Слишком медленно для моего вкуса. И для твоего спокойствия, похоже. Ты выглядишь… взволнованной, Эйра. Словно увидела призрак. Или… кошмар?

Его слова ударили с пугающей точностью. Он наблюдал. Всегда наблюдал. И, возможно, видел слишком много. Видел ее замешательство после ямы. Видел ее лихорадочный бред. А теперь видел ее выход из Ямы – взвинченную, бледную, в доспехах на больном теле.

– Озаботься своими делами, Хальдор, – отрезала она, пытаясь пройти мимо. – Или патруль границ проспал?

Он ловко шагнул, преградив ей путь.

– Мои дела – это благополучие Скарсхейма. И нашего отца. И его наследницы, – он намеренно сделал паузу. – Которая вдруг проявляет… нездоровый интерес к опасному пленнику. К тому, кто чуть не убил ее. К тому, кто, по слухам, связан с темными культами и драконьей скверной.

Его голос понизился до опасного шепота.

– Что он сказал тебе в яме, Эйра? Что за «бурю» ты развязала? И почему он смотрит на тебя… как на что-то большее, чем на тюремщика?

Эйра почувствовала, как по спине бегут мурашки. Хальдор был опасен, он учуял слабину. И он не упустит шанса использовать ее против нее.

– Он бредил! – резко сказала она, глядя ему прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю ненависть, на которую была способна. – Бредил драконами и бурями. Как и ты сейчас. Отойди. Или я напомню тебе, кто здесь ярлин.

Она двинулась вперед, плечом задев его. Хальдор нехотя посторонился. Его лицо исказила злоба.

– Ярлин… пока что, – прошипел он ей вслед. – Но отец вернется. И я позабочусь, чтобы он узнал. Узнал о твоих ночных визитах к пленнику. О твоих разговорах. О том, как ты смотришь на него. Как на мужчину, а не на врага. Он не одобрит, сестрица. Не одобрит твою… слабость.

Эйра не обернулась. Она шла к длинному дому, чувствуя его ненавидящий взгляд у себя за спиной. Слова Хальдора жгли, как раскаленные угли. «Смотришь как на мужчину, а не на врага…» «Твоя слабость…»

Она вошла в прохладную полутьму дома, прислонилась к стене и зажмурилась. В ушах снова зазвучал его хриплый шепот из сна: «Дай мне твой огонь, Эйра…» Она сжала кулаки до боли. Нет! Никогда.

Она поднялась в свою горницу. Инги уже убрала осколки. Воздух все еще пах лекарствами, служанкой и дымом. Все тем же слабым запахом дыма. Эйра подошла к окну, распахнула ставни. Чистый воздух ворвался в комнату. Но запах дыма не исчез, он словно был внутри. В ее волосах? На коже? Или… в самом ее дыхании? Как в его?

Она подошла к медному полированному щиту, висевшему на стене – подарок отца за первую победу. И увидела свое отражение. Бледное лицо. Темные круги под глазами. Растрепанные волосы. И глаза… В них горело что-то дикое. Неузнаваемое. Страх? Жажда? Ярость? Или… тот самый огонь?

«Берегись пламени… Оно внутри… и снаружи…»

Эйра с яростным рыком схватила кубок со стола и швырнула его в свое отражение. Медь прогнулась с глухим стуком, исказив черты ее лица до неузнаваемости, превратив в чудовищную гримасу.

Она ненавидела его. Ненавидела Хальдора. Ненавидела отца за его отсутствие. Ненавидела этот проклятый запах дыма. Ненавидела свои сны. Ненавидела свое тело за его предательство. Ненавидела этот огонь внутри, который не гас, а только разгорался, угрожая сжечь все, что она знала, все, чем она была. Дочь ярла. Воительница. Хельгин Эйра.

И больше всего в этот момент она ненавидела себя. За слабость. За страх. За то, что враг в ледяной яме, умирающий и изувеченный, видел ее насквозь и, возможно, был единственным, кто понимал бурю, бушующую в ее душе. Бурю, которую она сама развязала, вонзив «Ледяной Зуб» в грудь его брата. И которая теперь грозила поглотить ее целиком.

Глава 5

Три дня. Три дня Эйра провела в плену собственной горницы, словно затравленный зверь. Слова Хальдора, его ядовитые намеки на ее «слабость» и «нездоровый интерес», висели в воздухе тяжелее запаха дыма, который все еще преследовал ее, слабый, но неистребимый. Он был везде: в складках одежды, в волосах, на подушке по утрам. Она стирала кожу до красноты, меняла рубахи, окуривала комнату шалфеем и можжевельником – бесполезно. Дым был внутри. Как тот огонь. Проклятый, сладкий, постыдный огонь, разожженный призрачными прикосновениями во сне и подпитанный его последними словами в Яме: «Берегись пламени… Оно внутри… и снаружи…»

Она избегала окна, выходящего на площадь, где стояла клетка. Избегала разговоров. Даже Инги получала лишь односложные приказы и чувствовала на себе ледяной взгляд. Эйра тренировалась. Яростно, до изнеможения, во внутреннем дворике за длинным домом, где ее не могли видеть чужие глаза. «Ледяной Зуб» гудел в ее руках, рассекая воздух, рубил соломенные чучела в клочья, оставлял глубокие зарубки на толстом дубовом столбе. Она вкладывала в каждый удар всю свою ненависть – к Рагнару, к Хальдору, к отцу, к самой себе. К своему телу, которое все еще помнило сон. К своей душе, которая смутно откликалась на боль в глазах пленника. К этому чертову амулету, который она не решалась выбросить, но и прикоснуться к нему боялась – он лежал в дальнем углу сундука, заваленный тряпьем, но его тепло, казалось, просачивалось сквозь дерево.