Ева Уайт – Дочь ярла (страница 3)

Он медленно перевел взгляд с Эйры на свою руку, привязанную к жерди. Мускулы на предплечье напряглись, как стальные канаты. Раздался сухой, кошмарный треск. Кости. Его большой палец неестественно выгнулся, затем с нечеловеческой силой вправился обратно. Он не издал ни звука. Ни стона, ни хрипа. Только его глаза, полные невыразимой боли и ледяной концентрации, оставались прикованными к своей руке. Он работал над вывихом, чтобы освободиться? Сейчас? При всех?

Эйра оцепенела. Ужас и невероятное, дикое восхищение перед этой чудовищной силой воли смешались в ней. Она должна была крикнуть. Поднять тревогу. Приказать добить его немедленно. Но ее голос застрял в горле. Она могла только смотреть, завороженная, как он, превозмогая агонию, один за другим вправляет пальцы, готовя руку к освобождению.

Их взгляды снова встретились. Синие искры в его глазах вспыхнули ярче, будто уловили ее замешательство. Его губы, потрескавшиеся, запекшиеся кровью, дрогнули в нечто среднее между гримасой боли и вызовом. Тот же вызов, что был в бою. Смотри, ярлин. Смотри, на что я способен. Даже сейчас.

Этот немой взгляд разбил ее оцепенение. Ярость, чистая и первобытная, хлынула ей в жилы. Как он смеет? Как он смеет жить? Как смеет смотреть на нее с этим проклятым вызовом, будучи пригвожденным к клетке как трофей? Она сорвалась с места, сбежав с помоста вниз, к клетке. Ее шаги гулко отдавались по утрамбованной земле.

– Жив?! – прошипела она, подойдя так близко, что чувствовала исходящий от него запах крови, пота и чего-то горелого, странного. – Чертов оборотень!

Он перестал возиться с рукой. Его голова повернулась к ней, с трудом. Глаза, все еще полные боли, но уже снова обретающие ту страшную ясность, уставились на нее. Синие искры плясали.

– Ярлин… – его голос был хриплым шепотом, как скрип несмазанных колес. Капли крови выступили на губах от усилия. – Простите… за беспокойство. Смерть… задержалась в пути.

Он попытался усмехнуться, но это превратилось в болезненный оскал.

Его наглость, его спокойствие в этом аду бесили ее сильнее любой угрозы. Она не видела страха. Не видела мольбы. Он смотрел на нее не как пленник на победителя, а как равный. Как гость, попавший в неловкую ситуацию. Это сводило с ума.

– Беспокойство? – Эйра захохотала резко, безрадостно. – Ты виснешь на кольях, как туша! Твои кишки скоро вывалятся наружу! И ты говоришь о беспокойстве?

Он медленно перевел взгляд на свою рану, как бы оценивая ее состояние.

– Вид… впечатляющий, согласен. Но… кишки пока… на месте. Благодаря… толстой шкуре. Или… кое-чему еще.

Его взгляд снова скользнул к ней, и в нем мелькнуло что-то насмешливое, знающее.

Эйра сглотнула. Она вспомнила невероятную силу его хватки, его скорость, его выносливость в бою. И этот синий огонь в глазах… Благодаря кое-чему еще. Что он имел в виду? Она резко встряхнула головой. Неважно. Он пленник. Он должен быть сломлен. Унижен. Она не позволит ему сохранять это проклятое достоинство.

– Стража! – крикнула она, не отрывая взгляда от него. Двое воинов, стоявших поодаль, поспешили к ней. – Снять его. Живого. И запереть в Морозную Яму. Цепями. И чтобы на нем не было ни тряпки! Пусть остынет.

Морозная Яма – это глубокий ледникный колодец, вырытый еще предками для хранения припасов. Даже летом там стоял лютый холод. Выжить там без теплой одежды и движения было невозможно. Должно было сработать. Должно было сломить.

Воинам было не по себе от приказа, но они не посмели ослушаться. Они осторожно подошли к клетке, с опаской поглядывая на пленника, который, несмотря на рану и положение, все еще излучал опасность. Они начали отвязывать веревки. Пленник не сопротивлялся. Он лишь закрыл глаза, когда его тело, лишенное опоры, рухнуло вниз, на грязную землю у подножия клетки. Он лежал ничком, не двигаясь, лишь прерывисто дыша. Кровь сочилась из раны, смешиваясь с грязью.

– Тащите! – приказала Эйра, чувствуя странное удовлетворение от его немоты и неподвижности. Наконец-то.

Но когда воины наклонились, чтобы схватить его под мышки, он вдруг открыл глаза. Синие искры полыхнули. Он резко, с неожиданной силой, оттолкнулся одной рукой от земли, перекатываясь на спину. Воины отпрянули, хватая за оружие.

– Спокойно, волки… – прохрипел пленник, его голос был слаб, но тверд. – Я… пойду сам.

Он попытался встать на колени, опираясь на одну руку. Его тело сотрясала дрожь от боли и усилия, пот струился по лицу, смешиваясь с грязью и кровью. Но он встал. Стоял на коленях, гордо подняв голову, глядя на Эйру не снизу вверх, а почти наравне. Его взгляд снова был полон того невыносимого вызова. Видишь, ярлин? Даже на коленях я не сломлен.

– Я… ваш гость, ярлин, – он выдохнул, переводя дыхание. Каждая фраза давалась ему ценой невероятных усилий. – И… как гость… прошу… воды. И… тряпку. Чтобы… не оскорблять ваш взор… своим видом.

Он кивнул в сторону своей раны и грязи.

Его слова, его просьба, сказанная с ледяным спокойствием, как будто он действительно был гостем, а не окровавленным пленником на краю гибели, взорвали Эйру изнутри. Ярость, которую она пыталась обуздать, вырвалась наружу.

– Гость?! – закричала она, делая шаг вперед. Ее рука сама потянулась к рукояти «Ледяного Зуба». – Ты – мясо! Мясо для ворон! Ты должен ползать и умолять о милости!

Он не отводил взгляда. Синие искры в его глазах казались ярче на фоне серой радужки.

– Ползать? – он усмехнулся, и капли крови снова выступили на губах. – Перед… тобой? Нет, ярлин. Ты… этого не заслужила. Ты сильна. Яростна. Но… пока… не более чем… щенок, кусающий за пятки.

Он перевел дух, его грудь судорожно вздымалась.

– Дай мне… воды. И тряпку. Это… по закону гостеприимства. Даже… для врага.

Закон гостеприимства. Священный для их народа обычай. Даже врагу, переступившему порог дома, полагалась пища, вода и кров, пока он гость. Но он не был в доме! Он был на площади! Он был ее пленником! Но его слова, произнесенные с такой уверенностью, как будто он действительно имел на это право, повисли в воздухе. Воины переглянулись, неуверенные. Эйра видела их замешательство. Он играл с ними. Использовал их же законы против них. Использовал ее ярость, чтобы доказать свое превосходство духа.

Желание выхватить меч и вонзить его ему в горло было почти непреодолимым. Но она не могла. Не перед своими людьми. Не после его слов о законе. Она была дочерью ярла. Она должна была быть выше. Сильнее. Мудрее. Но этот человек… этот демон… лишал ее этой силы одним своим взглядом, одной своей наглой просьбой.

– Воды! – рявкнула она одному из воинов, не в силах больше сдерживать дрожь в голосе. – И тряпку!

Она повернулась, чтобы уйти, не в силах больше выносить его взгляд, его спокойствие, эту чудовищную игру. Но он остановил ее.

– Ярлин… Эйра.

Она замерла, не оборачиваясь.

– Спасибо… – прошептал он так тихо, что услышали только она и, может быть, ближайший воин. – За… то, что не дала… воронам… начать пир… пока я дышу. Это… милостиво.

Это было последней каплей. Милостиво? Он благодарил ее за то, что она не позволила птицам клевать его заживо? За то, что отправит его замерзать в яму? Это была не благодарность. Это была насмешка. Изощренная, тонкая пытка. Она резко обернулась. Он все еще стоял на коленях, но теперь его взгляд был направлен не на нее, а на что-то за ее спиной. На длинный дом? На знамя ярла? На небо? Его лицо было бледным как смерть, но в глазах горел тот же неугасимый огонь. Синий огонь.

– Тащите его! – выкрикнула она, и на этот раз в ее голосе была настоящая истерика. – В Яму! Сейчас же!

Она почти побежала прочь, к длинному дому. Ей нужно было уйти. Спрятаться. Вымыть руки. Вырвать из памяти этот взгляд, этот голос, это невыносимое спокойствие. Но за спиной она услышала скрежет цепи, тяжелые шаги воинов и тихий, прерывистый, но совершенно отчетливый смех. Смех Пленника. Он смеялся. Сквозь боль, сквозь кровь, сквозь предстоящий ледяной ад. Он смеялся над ней.

Эйра ворвалась в полутемные сени длинного дома, прислонилась спиной к холодному бревну стены и зажмурилась. Сердце бешено колотилось. В ушах звенело. В горле пересохло. Она чувствовала жар от мешочка с когтем на поясе и ледяной холод страха и бессильной ярости внутри. Он был жив. Он был в ее власти. Но она чувствовала себя побежденной. Униженной. Он вел себя как гость, а не как пленник. И хуже всего было то, что где-то в глубине ее души, под слоями ненависти и страха, шевелилось червячком проклятое, неистребимое любопытство. Кто ты? Что ты такое? И какую бурю я на самом деле развязала?

А смех, тихий и победоносный, казалось, все еще витал в воздухе снаружи, сливаясь с праздничным гулом Скарсхейма, который вдруг стал казаться ей фальшивым и зловещим. Буря только начиналась.

Глава 3

Тьма в Морозной Яме была не просто отсутствием света. Она была живой, вязкой, леденящей субстанцией, пропитанной запахом старого льда, сырого камня и крови. Эйра стояла на верхней площадке узкой лестницы, вырубленной в вечной мерзлоте, и смотрела вниз, в черную пасть колодца. Факел в ее руке боролся с мраком, отбрасывая прыгающие, искаженные тени на покрытые инеем стены. Где-то внизу, на дне этой ледяной могилы, был он. Пленник.

Прошло три дня. Три дня, за которые Скарсхейм отпраздновал победу и начал забывать о кровавой цене. Три дня, за которые Эйра пыталась стереть из памяти его взгляд, его голос, его смех. Безуспешно. Он жил в ней. Как навязчивая мелодия. Как невылеченная лихорадка. Его образ – окровавленный, но непокоренный – преследовал ее в бодрствовании и во сне. И этот чертов коготь в мешочке на поясе он все время был теплым. Напоминанием. Вызовом.