Ева Уайт – Билеты в ад (страница 6)
— Что это значит? Инструктаж?
— Значит, что ситуация на улицах хуже, чем показывают. И что они хотят держать нас всех в одном месте, под присмотром. Идём.
Его рука снова нашла её руку, сжала её, и они позволили потоку понести их к широким автоматическим дверям, ведущим вглубь терминала.
Запах старого ковра, пыли и дешёвого кофе из автомата в коридоре. Звук дождя за порогом кампуса. Она стояла на пороге его комнаты, промокшая насквозь, дрожащая, с растекшимся макияжем в шикарном платье. На ней было то самое вечернее платье, в котором она только что отужинала с родителями и Адрианом, обсудив последние детали завтрашней церемонии. Белое, кружевное, похожее на одеяние невесты, которое она уже примерила и повесила в шкаф.
Арт открыл дверь, увидел её, и всё его лицо исказилось от боли. Он не спросил ни слова. Просто сделал шаг назад, впуская её внутрь. Комната была крошечной, заваленной чертежами и моделями мостов. Он вёл ночные курсы, подрабатывал, чтобы оплатить учёбу.
Мия не могла говорить. Слёзы текли по её лицу беззвучно, оставляя тёмные дорожки на лице и собирались на кружеве у горла. Она просто стояла посреди комнаты, бессмысленно глядя перед собой, чувствуя, как внутри неё разрывается что-то важное, невыразимое.
— Мия, — наконец сказал он, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.
Это звучало как пароль. Она обрушилась. Тело девушки содрогнулось от рыданий. Он подхватил её, прижал к себе, не обращая внимания на то, что её сырое платье моментально промочило его простую хлопковую футболку. Он держал её, как держат самое дорогое и самое хрупкое существо на свете. Одной рукой обнимал за плечи, другой гладил её мокрые волосы, прижимая её голову к своей груди. Он не говорил «не плачь», не спрашивал «что случилось». Он просто был. Он был её опорой в тот момент, когда весь мир — отец, Адриан, предстоящее великолепное будущее — казался ей враждебным, чужим океаном.
Его сердце билось под её щекой. Сильно, ровно. И с каждым ударом Мия чувствовала, как её собственная паника отступает, сменяясь другой, более глубокой мукой. Мукой от понимания, что она делает. Что завтра она наденет другое белое платье и даст обещание не этому человеку, который держит её сейчас с такой безмолвной, абсолютной преданностью, а другому. Тому, чьё прикосновение никогда не заставляло её чувствовать себя в безопасности, а наоборот — настороженной, как будто она всё время была на экзамене.
— Мне страшно, — наконец выдохнула она, её голос был сорванным, детским. — Так страшно, Арт. Я не знаю почему.
Он ещё сильнее прижал её к себе. Его губы коснулись её макушки. Это был не поцелуй. Это было прикосновение на грани отчаяния.
— Тогда не делай этого, — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучала мольба. Голая, незащищённая. — Просто скажи «нет». Убеги. Останься здесь.
«Здесь» означало не его комнату в общежитии. «Здесь» означало с ним. В его мире, простом, честном, лишённом блеска и лжи. Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. На синих, прекрасных глазах проступали слёзы. Слёзы мужчины, который никогда не плакал. Который молча сносил насмешки, тяжёлую работу, неудачи. Но который не мог вынести вид её страданий.
В этот момент она могла всё изменить. Один шаг. Одно слово. Но страх был сильнее. Не страх перед Адрианом или отцом. А страх перед неизвестностью. Перед тем, чтобы посметь пойти против плана, написанного для неё другими. Она была воспитана в послушании, как дорогой, хрупкий инструмент, который должен играть свою партию в чужой симфонии.
Мия покачала головой, свежая волна слёз хлынула из её глаз.
— Я не могу. Всё уже решено. Все ждут. Это… это правильно.
Артур замер. Боль в его глазах сменилась чем-то другим — пониманием, а затем медленным, ледяным смирением. Его руки на её спине ослабли, но не отпустили.
— Правильно, — повторил он без интонации. — Значит, так тому и быть.
Он всё ещё держал её, когда её рыдания утихли, сменившись глухой, всепоглощающей пустотой. Он уложил её на свою узкую, неудобную кровать, сам сел на пол рядом, не выпуская её руки. Они не говорили больше ни слова. Он просто сидел, положив голову на край матраса рядом с её плечом, его дыхание раскатывалось волнами тепла по коже Мии. Она же смотрела в потолок, чувствуя, как последние остатки чего-то светлого и настоящего утекают из неё, как вода в песок. А Арт, держа её за руку, чувствовал, как его собственное сердце разрывается на тысячи осколков, каждый из которых навсегда останется с этой женщиной, уходящей завтра в другую жизнь.
Он не пытался её утешить словами. Он просто оставался. До самого утра. И когда первые лучи солнца упали на её лицо, и она открыла глаза, увидев его спящую голову рядом, она поняла, что теряет единственную настоящую вещь в своей жизни. И всё равно встала и ушла, не оборачиваясь, чтобы не увидеть, как он проснётся. Чтобы не услышать, как его сердце, уже разорванное, перестанет биться для неё.
Залы ожидания 3 и 4 оказались огромными пустыми пространствами, обычно используемыми для VIP-пассажиров. Теперь их заполнили обычные люди, сидящие на полу, прислонившиеся к стенам, окружённые своим ужасом. Освещение было приглушённым, создавая иллюзию спокойствия, которую разрушали вздрагивающие от каждого хлопка двери дети и нервные взгляды взрослых.
В центре зала установили временную сцену с микрофонами. Рядом с ней стояли несколько катарских офицеров в безупречной форме и двое европейцев в гражданском — мужчина и женщина с жёсткими, непроницаемыми лицами. Дипломаты, предположила Мия. Или сотрудники спецслужб.
Арт нашёл место у стены, в относительной тени. Они сели на пол, спиной к прохладному бетону. Он обнял её за плечи, притянул к себе. Она позволила этому случиться, уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его запах. Это была их маленькая крепость. Двое против хаоса.
На сцене появился высокий катарский офицер с седыми висками и орденскими планками на груди. Он представился полковником Вазири и начал говорить тем же безупречным, холодным английским, что и в объявлении. Его речь была отточенной, успокаивающей и абсолютно ничего не значащей. Ситуация стабилизируется. Комендантский час введён для их же безопасности. Рейсы возобновятся, как только позволит обстановка. А пока они должны оставаться здесь, в безопасности аэропорта. Им предоставят воду и питание. Просят сохранять терпение и следовать инструкциям.
— Инструкции, — пробормотал Арт себе под нос. — То есть сидеть смирно и не задавать вопросов.
Мия не ответила. Её внимание привлекла боковая дверь в зал. Она открылась, и внутрь вошла ещё одна группа, но не катарские военные. Это были европейцы и американцы, судя по выправке и манере держаться. Они были в камуфляже, но без опознавательных знаков, только маленькие флажки на плечах — Великобритания, Франция, США. Военные советники. Или частные военные подрядчики. Их лица были скрыты темными стеклами шлемов, они медленно вращали головами, оценивая обстановку с холодной профессиональностью людей, привыкших к горячим точкам.
Полковник Вазири кивнул им, жестом приглашая подняться на сцену. Группа начала движение через зал. Люди расступались перед ними, как перед силой природы.
Мия опустила взгляд. Смотрела на свои руки, на сцепленные пальцы. Не хотела видеть эти лица. Они были частью мира насилия и секретов, мира, от которого она пыталась сбежать.
Она услышала тяжёлые, мерные шаги ботинок по полированному полу. Группа проходила в метре от них. Её взгляд упал на эти ботинки — пыльные, поношенные, но качественные. Потом на камуфляжные брюки, подтянутые шнурком у лодыжки. Она подняла взгляд чуть выше, на руки, висящие вдоль тела. Крупные, с выступающими костяшками, на одной — шрам через тыльную сторону. Знакомый шрам.
Сердце её пропустило удар, потом начало колотиться, как сумасшедшее. Медленно, против своей воли, как во сне, когда не можешь пошевелиться, она подняла голову выше. Камуфляжная куртка, расстёгнутая на молнии, под ней — серая футболка, обтягивающая мощный торс. Шея. Сильная, с выступающими сухожилиями. Линия челюсти, проступающая из-под шлема… чёткая, решительная, с маленькой, едва заметной впадинкой на подбородке.
Нет. Это невозможно. Это галлюцинация. Усталость. Паника.
Человек слегка повернул голову, снимая шлем и что-то говоря своему напарнику. И в этот момент свет сверху упал на его левый профиль. На выбритую, почти до синевы кожу за левым ухом. И на то, что было вытатуировано там.
Чёткий, графичный, чёрный знак бесконечности. Лента, перекрученная в виде восьмёрки. Совершенная в своей простоте и символизме. Адриан ненавидел татуировки. Считал их вульгарными. Но однажды, в пьяном угаре после какой-то крупной сделки, он сказал: «Если бы я стал что-то набивать, то только одно — знак бесконечности. Чтобы все знали: то, что моё, останется моим. Навсегда. Вне времени. Даже вне смерти». Они тогда смеялись. Мия думала, это просто алкогольная бравада.
Теперь этот знак горел на коже живого человека. На коже человека, который должен был три года лежать в могиле на кладбище Чикаго.
Кровь отхлынула от её лица, ударив в ноги. Мир вокруг — шум зала, голос полковника, дыхание Арта — отдалился, стал приглушённым, как из-под толстого слоя воды. Она замерла, не в силах пошевелиться, оторвать взгляд от этого маленького, чёрного, неуместного здесь знака.