Ева Лис – Хроники Элиаса Кросса 4: Иллюзия высоты (страница 5)

Элиас прищурился, вглядываясь в его ауру. То, что он увидел, едва не заставило его поморщиться от физической тошноты.

Аура властного политика должна была полыхать багровым, золотым или жестким кобальтовым цветом амбиций и контроля. Но вокруг Деламбре висело вязкое, пастельно-серое облако. Оно напоминало грязную мыльную пену. В этом облаке не было ни искры собственной воли. Нейропептид медуз, разработанный «Омегой», уже прочно интегрировался в его ликвор. Мозг сенатора был химически кастрирован. Он сидел здесь, дышал, моргал, мог поддерживать интеллектуальную беседу, но стержень его личности был растворен. Он был готов подписать любой закон, начать любую войну, если так прикажет голос с нужной частотой.

Справа от Деламбре сидела леди Эвелин Рид – британский медиамагнат, владелица крупнейшей сети новостных агентств Европы. Женщина, способная одним заголовком обрушить акции транснациональной корпорации. Ее аура была чуть ярче, с проблесками больного, лихорадочного желтого цвета, но и ее захлестывала та же сиреневая патока химической покорности.

Третьим был Кэндзи Сато – азиатский миллиардер, сделавший состояние на фармацевтике. Сато выглядел хуже остальных. Он то и дело потирал левую сторону груди. Его эмоциональный фон был единственным, где Элиас уловил сопротивление. Сквозь искусственный серый саван пробивались острые, как битое стекло, красные вспышки. Организм японца отторгал матрицу вируса. Его сознание отчаянно билось в химической клетке, посылая сигналы паники сердечной мышце. Сато был «браком» в идеальной партии доктора Рихтера.

– Проходи, Кай, – мягкий, виолончельный голос Рихтера разрезал тишину зала.

Доктор сидел в своей идеальной позе, закинув ногу на ногу, с планшетом на коленях. Его аура по-прежнему оставалась абсолютным, прозрачным вакуумом, затягивающим в себя любые эмоции. Рядом с ним Элиас чувствовал себя так, словно стоял на краю черной дыры.

Кросс ссутулился еще сильнее, нервно сглотнул и, стараясь не смотреть никому в глаза, бочком прошел к свободному креслу. Он сел на самый краешек, плотно сжав колени и сцепив пальцы в замок.

– Коллеги по исцелению, – Рихтер обвел собравшихся благосклонным взглядом. – Сегодня к нашей группе присоединился Кай Свенсон. Кай приехал к нам из Цюриха. Долгие годы он жил в мире, где цифры и графики заменяли ему воздух. Этот мир истощил его. Кай, здесь тебе не нужно прятать свой страх. Мы все здесь уязвимы. И в этой уязвимости – наша сила.

Сенатор Деламбре медленно, словно сквозь толщу воды, повернул голову к Элиасу.

– Добро пожаловать, Кай, – произнес он. Его голос был ровным, лишенным той знаменитой парламентской хрипотцы. – Мы все здесь бежали от чего-то. Вы бежали от цифр. Я бежал от ответственности, которая раздавила меня.

– Спасибо – пробормотал Элиас, великолепно изображая спазм в горле. – Я я не привык говорить о себе.

– Это нормально, Кай, – вступила леди Рид. Ее улыбка была вымученной, словно мышцы лица забыли, как это делается искренне. – Когда я приехала сюда неделю назад, я кричала на персонал. Я требовала свой спутниковый телефон. Мне казалось, что без моего контроля империя рухнет. А теперь теперь я понимаю, что империя была лишь опухолью на моем сознании.

Элиас смотрел на нее и видел, как сиреневый туман в ее ауре пульсирует в такт её словам. Она искренне верила в то, что говорит. Вирус «Омеги» не просто подавлял волю, он подменял воспоминания, заставляя жертву воспринимать искусственно навязанный покой как собственное откровение. Это было гениально и чудовищно.

– Анри, – Рихтер плавно перевел фокус внимания на французского сенатора. – Вчера на индивидуальном сеансе мы затронули важную тему. Ваше восприятие пространства. Вы готовы поделиться этим с группой?

Деламбре сглотнул. Его взгляд метнулся к панорамному окну, за которым в трех метрах от их кресел начиналась пропасть, уходящая вниз на километры. Белая мгла сегодня немного рассеялась, открывая зубастые, черные скалы ущелья.

– Я да, доктор, – сенатор вцепился пальцами в подлокотники.

Элиас внутренне подобрался. Его синестезия зафиксировала микроскопическое изменение в ауре Деламбре. Искусственный серый фон вдруг прорезала тонкая, как леска, ядовито-зеленая линия. Линия животного, неконтролируемого ужаса.

– Всю свою жизнь я карабкался наверх, – тихо начал Деламбре. – Политика – это лестница, где ступени смазаны кровью. Я всегда хотел быть на вершине. Выше конкурентов, выше обстоятельств. Но когда я приехал сюда когда я посмотрел в это окно.

Сенатор замолчал. На его лбу, несмотря на прохладный климат-контроль, выступила испарина.

– Продолжайте, Анри. Что вы почувствовали? – голос Рихтера был бархатным, влекущим. Он действовал как заклинатель змей.

– Я почувствовал, что горы смотрят на меня, – Деламбре задрожал. – Что высота – это не достижение. Это открытая пасть. Я стою на балконе своей палаты, смотрю вниз, в этот ледник, и мне кажется мне кажется, что гравитация работает в обратную сторону. Она не держит меня на земле. Она тянет меня туда. В пустоту. Если я подойду слишком близко к краю, бездна просто всосет меня. Я до одури боюсь высоты. Я только здесь понял, как сильно я её боюсь.

В комнате повисла тяжелая тишина.

Элиас перевел взгляд на Рихтера. В вакуумной ауре доктора не отразилось ни капли сочувствия. Там блеснул острый, холодный расчет. Элиас вдруг понял, что сейчас происходит. Рихтер не лечил фобию сенатора. Он её *тестировал*. Он нащупывал оголенный провод в психике политика, чтобы в нужный момент подать на него напряжение.

*«Суицидальный триггер: активен»*, – всплыла в памяти Элиаса строчка из досье.

Деламбре был уже запрограммирован. Его страх был переведен в режим ожидания. Если синдикату «Омега» когда-нибудь понадобится убрать французского сенатора без лишнего шума, им не нужен будет снайпер или яд. Им будет достаточно активировать этот триггер, и Деламбре сам шагнет в окно, убежденный, что бездна зовет его по имени.

– Это иллюзия, Анри, – мягко произнес Рихтер, делая пометку в планшете. – Иллюзия высоты. Ваш мозг интерпретирует груз вашей ответственности как физическую опасность падения. Мы будем работать с этим. Мы научим вас смотреть в пропасть без страха. Мы сделаем пропасть вашей опорой.

Кэндзи Сато внезапно издал глухой стон и снова схватился за грудь. Его лицо побледнело, приобретя землистый оттенок.

– Господин Сато? – Рихтер мгновенно сфокусировался на японце.

– Все в порядке, – прохрипел магнат, тяжело дыша. Красные вспышки сопротивления в его ауре бились в агонии, подавляемые химической смирительной рубашкой. – Просто здесь слишком мало воздуха. И эти разговоры о падении Мой пульс.

– Ваше тело проходит через фазу глубокой детоксикации, Кэндзи, – Рихтер кивнул, но Элиас заметил в глазах доктора мелькнувшее раздражение. – В четырнадцать ноль-ноль на инфузионной терапии мы скорректируем ваш состав минералов. Вам станет легче.

Рихтер повернулся к Элиасу. Черная дыра его внимания обрушилась на «Кая Свенсона».

– Кай. Вы слушали Анри. Вы видели Кэндзи. Что вы чувствуете сейчас, находясь среди нас?

Элиас понял: его выход. Если он переиграет, Рихтер, как опытный психиатр, мгновенно распознает фальшь. Если недоиграет – вызовет подозрения. Ему нужна была идеальная, кристально чистая истерика невротика.

Кросс начал раскачиваться на стуле. Мелко, едва заметно. Он обхватил себя руками за плечи, словно пытаясь согреться.

– Я я чувствую, что я теряю контроль, – голос Элиаса сорвался, зазвучал хрипло и жалко. Он поднял глаза на Рихтера. – Я смотрю на господина Деламбре и не понимаю его. Он боится пустоты. А я я боюсь, что пустота уже внутри меня. Вы забрали мой телефон. Мои часы. Я сижу здесь, а перед глазами бегут котировки. Красные. Зеленые. Они падают. Индекс Никкей пробивает дно Мои клиенты Они разорвут меня. Я должен был сделать шорт-позицию по металлам, я знал это!

Элиас позволил своему дыханию сбиться на гипервентиляцию. На лбу действительно выступил холодный пот – он сознательно расширил сосуды, заставив вегетативную нервную систему выдать реакцию паники.

– Кай, посмотрите на меня, – голос Рихтера стал жестче, приобретя гипнотические, доминирующие нотки.

– Я не могу! – выкрикнул Элиас, вскакивая с кресла. Он отшатнулся к стене, подальше от окна. – Вы заперли меня здесь! Это ошибка! Я не болен, я просто устал! Верните мне мои вещи, я должен позвонить брокеру!

В комнате повисла звенящая тишина. Сенатор и медиамагнаты смотрели на него с тем же стеклянным, пастельным спокойствием. Они были словно зомби, наблюдающие за истерикой живого человека.

Рихтер медленно поднялся. Он подошел к Элиасу. Вакуумная аура доктора обволокла Кросса, пытаясь подавить, раздавить его волю.

– Кай, – Рихтер положил руку на дрожащее плечо Элиаса. Хватка была стальной. – Рынка больше нет. Цифр больше нет. Никто не придет за вами. Вы в безопасности. Дышите вместе со мной. Вдох. Выдох.

Элиас позволил своему телу обмякнуть. Он изобразил судорожный всхлип, медленно оседая, пока Рихтер не усадил его обратно в кресло.

– Вот так, – тихо сказал доктор, возвращаясь на свое место. В его глазах читалось удовлетворение. Экземпляр оказался классическим, податливым. Материал для лепки был готов. – Ваш первый день всегда самый тяжелый. Вы цепляетесь за свои цепи, потому что привыкли к их тяжести. Но мы снимем их, Кай. Мы дадим вам истинную свободу.