Ева Громова – Скрытая площадь: Иркутская аномалия (страница 9)

Вера припарковалась у ворот, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Она достала из сумки пачку крупных купюр - универсальный ключ к дверям любого иркутского учреждения в три часа ночи.

Она должна была войти туда. Должна была услышать голос Полины.

Потому что где-то там, в лабиринтах чужой угасающей памяти, был спрятан ключ к её собственной жизни. Ключ от двери, которую Зимин советовал ей никогда не открывать.

Но Вера Громова всегда была плохим слушателем, когда дело касалось запретов. Она вышла из машины, и снег тут же начал заметать её следы, словно город пытался стереть сам факт её существования.

- Ну что ж, - тихо сказала она, глядя на темные окна приюта. - Посмотрим, насколько глубока эта кроличья нора.

Она толкнула тяжелую железную калитку, и та отозвалась долгим, тоскливым скрипом, который, казалось, услышал весь спящий город.

Глава 7

Вера не глушила мотор еще несколько минут. Она сидела в герметичном коконе своего «Ауди», вцепившись в обтянутый кожей руль так сильно, что костяшки пальцев побелели и стали напоминать обточенную речную гальку. В салоне пахло дорогим парфюмом - смесью бергамота и сухой древесины - и едва уловимым ароматом новой кожи, но этот запах «успешной жизни» сейчас казался Вере удушливым саваном.

Снаружи бушевал Иркутск, который она не знала или, по крайней мере, очень старалась забыть.

Предместье Рабочее. Это слово всегда отзывалось в сознании коренных иркутян чем-то серым, липким и опасным. Здесь город терял свой лоск 130-го квартала, здесь не было резных палисадов и уютных кофеен. Здесь время застыло в напластованиях сажи от печного отопления, в перекошенных заборах частного сектора и в этих бетонных коробках - приютах для тех, кого жизнь выплюнула на обочину.

Снег бился в лобовое стекло, тая и превращаясь в грязные потеки. Дворники ритмично, с легким поскрипыванием, смахивали кашу, обнажая вид на фасад «Золотой осени». Здание было похоже на пожелтевший, гнилой зуб. Когда-то, в сталинские времена, этот дом, вероятно, выглядел величественно, с его высокими окнами и лепниной, но сейчас лепнина осыпалась, обнажая рыхлый, промерзший кирпич, похожий на вскрытую плоть.

Вера глубоко вздохнула. Воздух в легких казался тяжелым. Она чувствовала, как под кашемировым пальто, в потайном кармане, давит на ребра кассета. Маленький кусок пластика, ставший центром её личной вселенной.

Она потянулась к ручке двери. Металл обжег пальцы холодом, несмотря на то что в машине работал климат-контроль. Шагнув на улицу, Вера тут же почувствовала, как ветер с Ангары, набравший силу на открытых пространствах поймы, ударил её под дых. Он был не просто холодным - он был злым. Он нес с собой запах гари, сырого льда и чего-то застарелого, могильного.

Её сапоги на тонкой подошве мгновенно утонули в ледяной жиже. Сделав шаг к калитке, она услышала, как за её спиной щелкнул центральный замок - «Ауди» послушно заперлась, оставив её один на один с этим местом.

Калитка была тяжелой, чугунной, покрытой бесчисленными слоями черной краски, которая теперь шелушилась, обнажая ржавчину. Вера толкнула её плечом. Скрип, раздавшийся в морозном воздухе, был настолько пронзительным, что она невольно поморщилась, чувствуя, как этот звук проникает под кожу, скрежеща по зубам.

Путь до крыльца занял вечность. Каждый шаг давался с трудом - не из-за снега, а из-за того густого, липкого страха, который заставлял её ноги наливаться свинцом. Она смотрела на окна первого этажа. За некоторыми горел тусклый желтый свет, за другими была лишь непроглядная тьма. В одном из окон она заметила силуэт - кто-то стоял, прижавшись лбом к стеклу, неподвижный и серый, словно изваяние из пыли.

Вера отвела взгляд.

На крыльце горел единственный фонарь, заключенный в разбитый плафон. Он мигал с болезненной регулярностью, выхватывая из темноты то облупившуюся дверь, то бетонную ступеньку с выщербиной. Вера подняла руку и постучала. Дерево двери было сырым и мягким, словно трухлявый пень.

Прошла минута. Затем вторая. Внутри послышались шаги - тяжелое, шаркающее «шлеп-шлеп», звук ног, которые уже не имеют сил подниматься над землей.

Маленькое окошко в двери, забранное решеткой, с лязгом открылось. На Веру уставился глаз - мутный, окруженный сетью глубоких морщин, с желтоватым белком.

- Чего надо? - Голос был сухим, как треск ломающихся веток.

Вера не стала отвечать словами. Она вытащила из кармана сложенную пятитысячную купюру и прижала её к решетке. Она знала этот город. Она знала, что в Рабочем мораль заканчивается там, где начинается хруст бумаги.

Глаз за окном моргнул. Секундная тишина была наполнена лишь завыванием ветра в водосточной трубе. Затем послышался скрежет засова.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы Вера могла проскользнуть внутрь. За дверью стояла женщина в застиранном синем халате, поверх которого была наброшена бесформенная шерстяная кофта. От неё пахло дешевым табаком, хлоркой и застарелым потом. Она ловко, почти фокусническим движением, забрала купюру и спрятала её в недрах кармана.

- К кому? - буркнула она, глядя куда-то мимо Веры, на её дорогие сапоги.

- Полина Ивановна. Бывшая консьержка из дома на Степана Разина.

Женщина криво усмехнулась, обнажив редкие зубы.

- Ивановна... - она хмыкнула. - В третьем блоке она. На втором этаже. Только учти, милочка, она сегодня «не в себе». Опять про черных собак бормочет. Если орать начнет - уходи сразу, мне тут шум не нужен.

Вера кивнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Коридор «Золотой осени» напоминал кишку огромного, умирающего зверя. Стены, выкрашенные до половины мерзким маслянисто-зеленым цветом, блестели от влаги. С потолка свисали провода, похожие на засохшие вены. Свет здесь был тусклым и имел странный розоватый оттенок, отчего лица проходящих мимо теней - а это были именно тени, тихие старики в байковых халатах - казались лицами утопленников.

Она поднималась по лестнице, чувствуя, как каждый вздох дается всё тяжелее. Воздух был пропитан запахом вареной капусты, мочи и того самого Корвалола, который в этом месте, кажется, заменял кислород.

Второй этаж. Длинный коридор, уходящий в темноту. Вера шла мимо закрытых дверей, из-за которых доносились странные звуки: чей-то кашель, хриплое бормотание телевизора, тихий, похожий на скулеж плач.

Нужная дверь была в самом конце. На ней не было номера, только обрывок малярного скотча, на котором кто-то криво вывел фломастером: «Полина И.».

Вера остановилась. Её рука, затянутая в тонкую лайковую перчатку, дрожала. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять пульсацию в висках. Почему она здесь? Почему она не уехала в Москву, как советовал (или угрожал?) Зимин? Почему этот снимок из прошлого стал для неё важнее собственного будущего?

Она осторожно толкнула дверь. Та не была заперта.

Комната была крошечной, почти полностью занятой высокой панцирной кроватью и громоздким шкафом, который, казалось, вот-вот рухнет под собственной тяжестью. На подоконнике теснились горшки с геранью - их было так много, что они закрывали скудный свет уличного фонаря. Пышные, кроваво-красные соцветия в полумраке казались сгустками запекшейся крови.

Полина сидела в кресле-качалке, укрытая колючим клетчатым пледом. Её лицо было бледным, почти прозрачным, кожа напоминала пергамент, на котором время написало слишком много страшных историй. Глаза были закрыты.

- Полина Ивановна? - тихо позвала Вера, не решаясь пройти вглубь комнаты.

Запах Корвалола здесь был настолько концентрированным, что у Веры заслезились глаза. К нему примешивался тяжелый, приторный дух герани.

Старуха не пошевелилась. Но её губы - тонкие, потрескавшиеся - едва заметно дрогнули.

- Опять ты... - прошелестела она. Голос был едва слышен, как шорох сухой листвы. - Опять приходишь, когда снег ложится. Ты всегда приходила со снегом.

Вера сделала шаг вперед, и старая паркетная доска под её ногой издала протяжный, мучительный стон.

- Полина Ивановна, это Вера. Вера Громова. Вы помните меня? Дом в центре... Квартира на втором этаже...

Старуха медленно, словно это требовало нечеловеческих усилий, открыла глаза. Они были огромными на её исхудавшем лице, и в них не было безумия - там был бездонный, кристально чистый ужас.

- Верочка... - Полина подалась вперед, и плед сполз с её острых колен. - Маленькая Верочка с белыми бантами. Зачем ты вернулась? Разве ты не слышишь, как они скребутся?

Вера подошла ближе и опустилась на корточки рядом с креслом. Она взяла старуху за руку. Ладонь Полины была ледяной и сухой, как куриная лапка.

- Кто скребется, Полина Ивановна? Мне нужно знать. Вы видели то, что произошло в квартире снизу. Тогда, тридцать лет назад. Вы знаете, почему я на том снимке.

Полина вдруг резко сжала руку Веры. Хватка была неожиданно сильной, пальцы впились в запястье, словно когти. Она задышала часто и хрипло, в груди у неё что-то свистело и клокотало.

- Тот дом... он не из кирпича построен, Верочка, - зашептала она, приблизив свое лицо к лицу Веры. - Он из молчания построен. Каждый камень в нем - это чей-то крик, который задушили. Думаешь, они искали золото? Нет... Золото - это мусор. Они искали имена.

- Какие имена? - Вера чувствовала, как по спине пробежал холод. - Имена в списках номенклатуры? Чьи это списки?