Эва Гринерс – Мэри Блант. Жена магната. (страница 14)

- Достаточно часто, чтобы считать Александрию вторым домом.

Мне показалось, что за этой фразой скрывается куда более длинная история, но расспрашивать было бы невежливо.

Эвелин сделала небольшой глоток кофе и неожиданно перевела взгляд на меня.

- Знаете, миссис Блант, а ведь я слышала о вас. Вы ведь урождённая Лонгшир?

Я почувствовала лёгкое удивление.

- Обо мне?

- Разумеется. Вы ведь та самая эксцентричная англичанка, которая в совсем юном возрасте решила заняться семейными делами вместо того, чтобы заниматься тем, чем обычно занимаются молодые девушки.

Мне стало немного неловко. Не потому, что слова были неприятными. Скорее потому, что я никогда не думала о себе как о человеке, которого обсуждают аж в другой стране.

- В пересказе эта история звучит гораздо интереснее, чем была на самом деле.

- Все хорошие истории таковы, - улыбнулась Эвелин. - Однако должна признаться, что тогда я прочитала о вас с большим интересом.

- И почему же?

Она посмотрела мне прямо в глаза.

- Потому что женщины редко получают возможность принимать серьёзные решения. А ещё реже - пользуются этой возможностью.

На мгновение за столом воцарилась тишина. Я заметила боковым зрением, как Джон повернул голову в мою сторону. Наверное, он ждал моего ответа не меньше, чем сама Эвелин.

Но почему-то мне вдруг показалось, что эта женщина говорит не только о прошлом.

Будто она уже увидела во мне что-то, чего я сама ещё не замечала. Впрочем, в следующий момент она снова улыбнулась, и напряжение исчезло так же быстро, как возникло.

Разговор продолжился. И слушая Эвелин Харт, я всё чаще ловила себя на мысли, что это знакомство окажется гораздо важнее, чем мне показалось в первую минуту.

Глава 8

После нашего знакомства с Эвелин, жизнь на корабле как будто приобрела новый смысл, хотя я не сразу призналась себе в этом. До того дня лайнер был для меня великолепной, дорогой игрушкой, созданной для людей, которые умели превращать само существование в череду удобств, ужинов, прогулок, карточных партий и неторопливых разговоров.

Теперь же среди этой роскоши появился человек, ради которого мне захотелось внимательнее слушать не только музыку в салоне и светские сплетни за соседними столиками, но и то, о чём говорили мужчины, когда считали, что женщины рядом просто украшают беседу.

Эвелин, как выяснилось, умела слушать так, что собеседник невольно начинал говорить больше, чем собирался. Она не перебивала, не торопила, не стремилась вставить умную фразу раньше времени, но стоило ей задать один короткий вопрос, как весь разговор вдруг менял направление.

За обедом на следующий день полноватый джентльмен из Манчестера долго рассказывал Джону о трудностях перевозки хлопка через Средиземное море, жаловался на задержки, таможенные сборы, ненадёжных посредников и плохую осведомлённость местных агентов, а Эвелин, которая сидела рядом со мной и, казалось, лишь рассеянно попивала кофе, вдруг подняла глаза и спросила:

- Скажите, мистер Уоллес, а ваши люди проверяют груз до погрузки или только после прибытия?

Вопрос прозвучал почти небрежно, но мистер Уоллес замолчал так резко, что казалось поперхнулся.

-Разумеется, после прибытия, - ответил он наконец. Эвелин улыбнулась и сказала:

- Тогда вы платите не за перевозку, а за собственную доверчивость. В Александрии у меня есть управляющий, который не выпускает груз со склада, пока не знает, кто именно за него отвечает на каждом участке пути. Поверьте, это обходится дешевле, чем потом искать виновных среди людей, которые чудесным образом забывают английский язык при первом упоминании денег.

Джон в этот момент посмотрел на неё. Взгляд был особенным. Не любовным, нет. Даже не мужским в обычном смысле слова. Это был взгляд человека, встретившего равного по масштабу собеседника, и именно он почему-то оказался для меня острее всякой кокетливой улыбки.

Я почти физически почувствовала, как между ними возникла тонкая, натянутая нить интереса. Впрочем, было бы глупо винить в этом Эвелин. Она не пыталась очаровывать Джона, во всяком случае не так, как это делали женщины на приёмах в Лондоне, когда начинали смеяться чуть громче, чем требовалось, стоило ему войти в комнату. Эвелин вообще, казалось, не нуждалась в том, чтобы кто-либо был ею очарован. И, возможно, именно поэтому очарование возникало само.

Первые два дня пути прошли в этом странном, почти праздничном состоянии. Утром мы завтракали то у себя, то на палубе, где официанты в белых куртках разносили кофе, фрукты, горячие булочки и газеты, а дамы, закутанные в лёгкие шали, спорили о том, кому больше идёт солнце, а кому - тень.

Днём пассажиры расходились по своим занятиям: кто-то читал, кто-то играл в шаффлборд, кто-то писал письма, которые должны были отправить при первой остановке, кто-то, как пожилая миссис Баркли, ежедневно находил новую причину сожалеть, что вместо Египта не выбрал более безопасное место.

- В Шотландии, по крайней мере, я знаю, чего ожидать, - сказала она однажды своей подруге миссис Уитмор.

Та, не отрываясь от вышивки, ответила:

- Именно поэтому ваш муж и везёт вас в Египет, дорогая. Человеку иногда хочется увидеть на лице жены новое выражение.

Вечерами корабль превращался в настоящий плавучий дворец. Женщины появлялись в платьях, которые меняли настроение зала так же, как и музыка; мужчины становились строже, моложе и самоувереннее в вечерних костюмах; повсюду звенели бокалы, бесшумно скользили официанты, в курительном салоне говорили о политике, в карточной комнате проигрывали суммы, на которые приличная семья могла бы прожить год, а в музыкальном салоне молодая итальянка с голосом, слишком серьёзным для её беззаботного лица, пела так, что даже самые разговорчивые дамы на несколько минут забывали о сплетнях.

Мне всё это казалось одновременно прекрасным и почти неприличным. Я ловила себя на том, что наслаждаюсь каждым мгновением: прохладой бокала в руке, запахом дорогих духов, бликами на серебре, смехом Джона, который за эти дни стал звучать чаще, чем за последние месяцы в Лондоне. И тут же какая-то старая, упрямая часть меня начинала ворчать, что взрослый человек не может проводить жизнь, только наслаждаясь шелестом шёлка и вкусом шампанского. Но я всё чаще одёргивала эту часть себя и думала, что, возможно, беда вовсе не в роскоши, а в том, что я слишком долго считала любое удовольствие подозрительным, если оно не было заслужено тяжёлой работой.

К третьему дню я уже знала, что следующим утром мы должны увидеть Гибралтар. Об этом говорили все, и каждый по-своему. Полковник Хеммингс, сухой, краснолицый, с белыми усами и привычкой говорить так, будто командует полком даже за завтраком, уверял, что Гибралтар следует рассматривать только с точки зрения военной истории.

Молодой археолог мистер Лоуэлл, направлявшийся в Египет с рекомендательными письмами к людям, чьи фамилии он произносил с благоговением, возражал, что любая крепость интересна прежде всего тем, сколько цивилизаций успело пройти через её камни. Американская девушка мисс Милдред Фостер, у которой было столько шляп, что её горничная, вероятно, путешествовала не с хозяйкой, а больше с гардеробом, спросила за ужином:

- А там есть приличные магазины?

На что полковник с ужасом посмотрел на неё и сказал, что в некоторых местах имеются вещи поважнее магазинов. Милдред совершенно серьёзно ответила, что именно поэтому эти некоторые места и выглядят так уныло.

Эвелин слушала этот обмен репликами с ленивой улыбкой, а потом сказала мне вполголоса:

- Американки часто кажутся англичанам слишком прямыми, но я иногда думаю, что это просто экономит время.

Я спросила, считает ли она себя американкой прежде всего, и Эвелин задумалась.

- По паспорту - да. По привычкам - не всегда. По делам - там, где выгоднее быть в данный момент. Это, вероятно, звучит чудовищно непатриотично.

Я ответила, что деловые люди редко могут позволить себе роскошь мыслить только патриотическими штампами.

Она посмотрела на меня с явным интересом и сказала: -Вот поэтому я и хотела с вами познакомиться, миссис Блант. Большинство женщин на вашем месте сказали бы что-нибудь о долге, родине и приличиях. Вы сразу заговорили о выгоде.

Я не знала, считать это комплиментом или диагнозом, но Джон, сидевший напротив, усмехнулся и заметил: -Мэри иногда говорит о выгоде так, будто это одна из добродетелей.

Эвелин перевела взгляд на него и спокойно ответила:

-А разве нет? Выгода, по крайней мере, честнее благородных намерений, когда речь идёт о деле.

Утром, когда нам объявили о приближении к Гибралтару, почти все пассажиры поднялись на палубу. Воздух был прозрачным, солнце ещё не успело стать тяжёлым, и знаменитая скала возникла впереди не сразу, а как будто постепенно проявилась из светлой морской дымки.

Вокруг зазвучали восторженные голоса. Кто-то тут же начал объяснять соседям стратегическое значение пролива, кто-то просил подать бинокль, кто-то сетовал, что горничная принесла не ту шляпу для такого важного зрелища.

Я стояла у перил рядом с Джоном и Эвелин и неожиданно чувствовала себя почти счастливой. Не потому, что вид был красив, хотя он действительно был красив.

Скорее потому, что движение вперёд наконец стало ощутимым. Лондон, семейные дела, тревоги, недосказанности - всё это не исчезло, но отступило достаточно далеко, чтобы я могла увидеть перед собой не только обязанности, но и возможность.