Эва Гринерс – Мэри Блант. Жена магната. (страница 15)

- Впечатляет? - спросила Эвелин.

Я кивнула.

- Да. Хотя я, наверное, смотрю не совсем на то, на что остальные.

Она приподняла бровь.

- И на что же?

Я немного помолчала, подбирая слова.

- На ворота. Не на крепость, не на скалу, а именно на ворота. Мы будто выходим из одного мира в другой. Эвелин улыбнулась, но не насмешливо, а понимающе. -Тогда вы уже думаете как человек, который собирается не просто путешествовать. Вы собираетесь что-то найти. Джон повернулся ко мне, и я почувствовала его взгляд. -Может быть, - сказала я. - Пока я сама не знаю что.

В Гибралтаре лайнер задержался ненадолго, но этого оказалось достаточно, чтобы пассажиры успели сойти на берег, размять ноги и создать на узких улицах маленькое нашествие белых платьев, соломенных шляп, тростей, зонтиков и английских голосов.

Мы с Джоном и Эвелин оказались в одной группе скорее случайно, хотя, если быть честной, случайность эта была слишком удобной, чтобы я стала ей сопротивляться.

Полковник Хеммингс взял на себя роль добровольного экскурсовода и немедленно начал рассказывать о военных укреплениях, но Милдред Фостер уже через пять минут отвлекла половину дам витриной с кружевами ручной работы, а мистер Лоуэлл в восторге замер у старого камня, который, по его мнению, «мог многое рассказать, если бы люди умели правильно задавать вопросы». Эвелин, глядя на всё это, заметила, что камни обычно молчат гораздо разумнее людей, и Джон рассмеялся так живо, что я невольно посмотрела на него.

Это было то самое живое выражение, по которому я успела соскучиться. В нём не было усталости, не было тяжести последних лет, не было привычной деловой настороженности. И мне вдруг стало больно и радостно одновременно: больно оттого, что другой человек так легко вызвал в нём этот свет, и радостно оттого, что свет всё ещё был возможен.

Я не хотела ревновать. Ревность казалась мне мелкой, недостойной, почти глупой рядом с тем интересом, который вызывала у меня сама Эвелин. Но человек редко выбирает, какие чувства ему позволительны. Он может только решить, что с ними делать.

Мы зашли в небольшое кафе, где под тентом стояли круглые столики, а официант, говоривший на смеси английского и испанского, предложил нам кофе, сладкое вино и миндальное печенье.

Полковник Хеммингс отказался от вина, предпочитая шампанское, Милдред немедленно заказала две порции печенья, потому что «в путешествии невозможно быть разумной каждый день», а Эвелин, едва пригубив кофе, сказала, что в Александрии его готовят лучше.

Джон спросил, часто ли она бывает в Александрии, и разговор почти незаметно перешёл к делу.

- Достаточно часто, чтобы понимать, как много англичане там теряют из-за собственной самоуверенности, - ответила она.

- Теряют деньги? - уточнил Джон.

- Деньги, время, связи, влияние. Иногда всё вместе. Они приезжают туда с уверенностью, что имя и капитал откроют им любую дверь, а потом удивляются, что за каждой дверью уже стоит кто-то, кто знает местные правила лучше.

Я спросила, трудно ли женщине вести там дела. Эвелин посмотрела на меня внимательно, как будто ждала именно этого вопроса.

- Трудно. Но не труднее, чем в Лондоне или Нью-Йорке. Просто препятствия называются иначе. В Европе мужчину раздражает, что женщина распоряжается деньгами. В Египте его раздражает, что она распоряжается людьми. Разница не так уж велика.

Эта фраза осталась со мной на весь день - я очень задумалась об этом.

Когда мы вернулись на корабль и двинулись дальше, оставляя Гибралтар позади, я всё ещё думала о ней. Эвелин не произносила ничего вызывающего. Она не говорила о правах женщин, не жаловалась, не требовала признания, не пыталась казаться необычной. Она просто жила так, словно давно перестала спрашивать разрешения у кого-либо. И это производило куда большее впечатление, чем любые громкие речи.

Вечером за ужином капитан посадил нас неподалёку друг от друга, и разговор продолжился почти естественно, будто мы были знакомы не несколько дней, а значительно дольше.

Мистер Уоллес снова заговорил о перевозках, полковник Хеммингс попытался вернуть беседу к военной истории, Милдред Фостер пожаловалась, что Гибралтар оказался недостаточно романтичным, а Эвелин, выслушав всё это, вдруг повернулась ко мне и сказала:

- Вы обещали как-нибудь рассказать мне о своих методах работы, миссис Блант. О том, как совсем юная женщина сумела удержать дела семьи, которая, насколько я понимаю, была не в лучшем положении.

Я усмехнулась.

- Боюсь, в моих методах не было ничего изящного. Я просто читала всё, что попадалось под руку, задавала неудобные вопросы и не стеснялась выглядеть глупо перед людьми, которые надеялись, что я останусь глупой. Эвелин засмеялась.

- Это уже метод.

Джон, глядя на меня, добавил:

- И весьма действенный. Некоторые до сих пор не оправились.

Я посмотрела на него с притворным укором, но внутри мне было тепло от того, что он сказал это не с усталостью, а с гордостью.

Позже, когда ужин закончился и часть пассажиров переместилась в музыкальный салон, мы втроём задержались на палубе. Ночь была тёплой, море - почти неподвижным, а корабль шёл на юг, к Мальте, Порт-Саиду и той новой жизни, которую я пока ещё не умела назвать. Эвелин стояла у перил, держа в руке бокал, и рассказывала о том, как однажды из-за ошибки агента её груз задержался в Александрии почти на месяц.

- После этого я перестала полагаться на людей только потому, что их рекомендовали уважаемые господа, - сказала она.

- И что вы сделали? - спросила я.

- Нашла другого агента. Потом купила склад. Потом поняла, что выгоднее иметь не склад, а всю цепочку.

Джон внимательно слушал. Я тоже. В этих словах не было хвастовства, но была та редкая ясность, с которой человек рассказывает не о победах, а о собственном пути.

- Вы говорите о деле почти как о живом существе, - сказала я.

Эвелин повернула голову и улыбнулась.

- А разве большое дело не живое? Оно растёт, болеет, сопротивляется, требует внимания, иногда предаёт, иногда спасает. Разница только в том, что люди чаще признаются в любви друг к другу, чем к тому, что построили собственными руками.

Джон сказал, что это, пожалуй, самая точная фраза о предпринимательстве, которую он слышал за последние годы, и Эвелин посмотрела на него так, как смотрят на человека, который не просто понял слова, а услышал стоящую за ними жизнь.

Я стояла рядом с ними и ощущала, как во мне одновременно поднимаются два совершенно разных чувства. Одно было чистым восторгом.

Я давно не встречала женщину, с которой мне хотелось говорить так много и так долго.

Другое было тоньше, неприятнее и потому сильнее. Рядом с Эвелин Джон становился тем, кого я когда-то полюбила: живым, голодным до идей, способным загораться от чужой мысли. Возможно, в этом не было никакой опасности. Возможно, наоборот, именно ради этого мы и отправились в путешествие: чтобы снова почувствовать в себе жизнь. Но когда Эвелин, прощаясь, слегка коснулась бокалом края моего бокала и сказала, что с нетерпением ждёт наших следующих разговоров, я вдруг поняла, что наше путешествие перестало быть только нашим с Джоном вторым медовым месяцем.

Теперь в нём появилась третья сила. Не враг, не соперница и не случайная знакомая, а женщина, которая каким-то непостижимым образом за несколько дней сумела войти в пространство между нами, не нарушив ни одного правила приличия.

И самое странное заключалось в том, что я сама не хотела, чтобы она из него исчезала. Но предчувствие, что что-то не так не отпускало меня.

Глава 9

На следующий день после посещения Гибралтара море было удивительно спокойным. Корабль словно скользил по отполированному стеклу, почти не оставляя следа на ровной синей поверхности.

За завтраком большинство пассажиров обсуждали увиденную накануне крепость, спорили о том, насколько интересны старые укрепления по сравнению с музеями, и строили планы на следующие остановки. Я слушала вполуха. Мысли мои были заняты совсем другим.

За последние несколько дней я успела заметить одну странность. Эвелин почти всегда оказывалась рядом именно тогда, когда мы с Джоном собирались провести время вдвоём. Это происходило настолько естественно, что предъявить претензию было бы попросту смешно.

Мы встречали её утром на прогулочной палубе, где она любила пить кофе. За обедом выяснялось, что её столик находится рядом с нашим. После ужина она предлагала пройтись по верхней палубе, чтобы посмотреть на закат или обсудить какую-нибудь историю из своих путешествий.

И самое неприятное заключалось в том, что мне самой были интересны эти разговоры.

Если бы Эвелин оказалась пустой кокеткой, всё было бы намного проще. Но она была умна. Очень умна. Иногда я ловила себя на том, что с нетерпением жду очередного разговора с ней.

После завтрака мы втроём устроились в плетёных креслах на палубе. Джон читал газету, я просматривала путеводитель по Египту, а Эвелин рассеянно наблюдала за морем.

- Скажите, Мэри, - неожиданно произнесла она, - вам никогда не хотелось поработать за пределами Англии?

Я подняла голову.

- В каком смысле?

- В самом прямом. Вы построили прекрасную систему управления своими предприятиями. Я успела заметить, что вы мыслите значительно шире большинства известных мне предпринимателей.