Эва Гринерс – Ксения Чуева. Шепот касания (страница 18)

Не укоряй себя тогда. Воин тоже человек, а не камень.

Я закрыла глаза. От этих слов почувствовала облегчение – тихое, неожиданное, как если бы кто-то позволил мне быть живой и даже иногда слабой.

– А вот, скажем, я теряю людей, – сказала я после паузы. – Или они уходят… или я сама отдаляюсь. Это моя вина или так до́лжно?

Он прочёл мне, словно стих из какого-то писания:

– И уйдут от тебя некоторые люди.

Не удержишь – да и не надобно.

Ибо Господь видит, что в них сокрыто,

какими словами они тебя называли за спиной,

и какую тьму носили в душе.

Он бережёт тебя и от живых, и от мёртвых.

Я вскинула на него глаза, кажется, я плакала, почти не замечая этого.

– Значит… не всякая утрата – зло?

Он улыбнулся тепло.

– Запомни главное, голубушка: в тебе самой положено больше света, чем ты думаешь.

Не только Бог ведёт тебя – но и твоё собственное лучшее в тебе живёт и крепнет. Та часть тебя, что не склонилась,

не озлобилась, не стала подобна тьме, с которой бьёшься.

Мне стало трудно дышать – будто он коснулся того, что я сама в себе берегла молча, не называя.

– А если я перестану слышать, куда идти? – спросила я.

– Придёт время – и ответы ты станешь находить не в крике мира, а в тихом уголке своего сердца, куда ни нечисть, ни страх не достают. И двери, где тебя не ждали и не ценили, затворятся перед тобою. Не стучи в них. Твои – откроются сами, узнаешь.

Свечи дрогнули разом, будто от невидимого ветра.

– Я боюсь, что дорога будет только тяжелее, – призналась я тихо. – Что впереди лишь мрак.

– Ты пройдёшь и чащи, и кладбищенские ветры,

и кровь, и усталость, и одиночество. И однажды увидишь в зеркале: взгляд твой стал мягче к себе самой.

Вот тогда поймёшь – Господь уже вынул из жизни твоей

многое ложное и лишнее, освободив место для настоящего: для людей верных, для покоя, для любви.

Слово «любовь» прозвучало почти неслышно – но отозвалось во мне болью и светом сразу. Я не стала спрашивать, о ком или о чём он говорит; сердце само дрогнуло, как узнавая. Наверное, за этим ответом я к нему и пришла.

– Мне трудно верить, – откровенно сказала я.

– Верь не только в помощь свыше – верь и в то лучшее, что в тебя вложено. Ты не напрасно стоишь против тьмы.

Значит, свет тебе сроден. И помни: дано тебе будет справиться.

Я долго молчала. За стеной всё так же шёл шёпот молитвы; дом жил тихим, сосредоточенным трудом, и от этого покоя мне хотелось плакать.

– Отпускай прошлое и иди далее – шаг за шагом,

как идёшь сквозь ночь с фонарём. Господь не всегда даёт то, о чём мы просим, но уготовляет лучшее, чем мы сами вообразить можем.

Я подняла голову. В груди медленно, осторожно разгоралась надежда.

– И это лучшее… придёт? – спросила я едва слышно.

Отец Филарет посмотрел на меня долго, очень внимательно, и голос его стал совсем тихим:

– И то лучшее – скажу тебе – уже идёт к тебе сквозь время и тьму.

Я не знала, почему от этих слов у меня вдруг перехватило дыхание. Только почувствовала – где-то рядом, за стенами этой тесной комнатки, за свечным светом и дымом ладана, – начинает незримо сбываться что-то, чему я ещё не умела дать имени.

Глава 14

Мы вышли из тесной привратницкой в полутёмный коридор, где густо стоял запах ладана и горячего воска. Дым от кадил ложился под потолком сизыми слоями, словно низкое облако, и в нём отражались огоньки свечей.

Где-то дальше монотонно читали – ровно, протяжно, без пауз, и этот голос словно держал пространство, не давая ему распасться. Дом уже не дёргался, не стонал, как утром. Но в нём стояла тяжёлая усталость, как после долгой болезни.

Матвей ждал у входа, беседуя вполголоса с одним из монахов. Увидев меня, он сразу шагнул навстречу.

– Всё ли благополучно, Ксения Дмитриевна?

Я кивнула, и только тогда поняла, насколько устала. Слова отца Филарета ещё звучали в моей голове – не как речь, а как медленно расходящееся тепло.

– Да… благодарю. Он… многое сказал.

Матвей внимательно посмотрел на меня, словно проверяя – не стала ли я бледнее, не пошатнулась ли. Его взгляд был уже привычно собранный, но в нём проступала и осторожная забота, которой он, кажется, сам не позволял себе замечать.

– Желаете ли вы покинуть дом? – тихо спросил он. – Молитвы будут продолжаться ещё долго.

Я оглянулась.

В глубине коридора колыхались тени, и в их дрожании мне вдруг ясно почудилось: здесь больше не было той слепой, жадной злобы, что билась в стены вчера. Осталась боль – но уже бессильная.

– Да, – сказала я. – Думаю… здесь уже началось исцеление.

Мы медленно пошли к выходу. Под ногами скрипели доски.

У самой двери, сняв перчатку, я коснулась стены.

Никакого жара.

Лишь холод старого камня и едва различимый запах копоти, уходящий, как отдаляющийся сон.

Я задержала ладонь ещё на мгновение – и вдруг ясно поняла: дом больше не зовёт меня.

Ни тянущей силы, ни чужой памяти, ни той вязкой воронки, что прежде пыталась втянуть сознание.

Пусто.

Тихо.

Свободно.

Я выдохнула – глубже, чем за все эти дни.

Матвей открыл дверь, и в лицо мне ударил вечерний воздух. Небо было прозрачное, морозное, и первые звёзды засияли над крышами. У крыльца стояли жандармы, тихо переговариваясь.

Мы сошли по ступеням. Я остановилась на последней, оглянулась на фасад.

Дом стоял неподвижно и глухо – просто дом, без дыхания, без подрагивания, без той странной ряби, что искажала его очертания раньше. Лишь в окнах, где монахи продолжали службу, мерцали огоньки свечей.

– Всё кончено, – тихо сказала я.

Матвей не сразу ответил. Он тоже смотрел на здание, словно запоминая его таким – очищенным, лишённым тайны.

– Скорее… завершено главное, – произнёс он наконец. – Остальное сделают время и молитва.