Эва Гринерс – Ксения Чуева. Шепот касания (страница 17)
Он замолчал на мгновение, и я вдруг ясно представила: молодой офицер, среди шумного города, внезапно остановившийся посреди улицы, потерявший связь с реальностью, потому что где-то далеко, через столетия, стояла я и смотрела прямо на него. От этого с ума можно было сойти.
– С этим видением я пошёл к Победоносцеву, – тихо сказал он. – Признался в том, что у меня, вероятно, есть… кое-какие способности. Что я видел девушку, которая ещё не существует в нашем времени, но появится. Он выслушал. И сделал мне выговор.
– За что?
– За то, что я молчал ранее. Счёл, что подобные вещи нельзя скрывать, если они могут иметь отношение к борьбе с бесовщиной. Но… вскоре выяснилось, что пользы от меня немного. Впрочем, я и безо всяких проверок знал, что это так. Потому и молчал. Я видел только вас. Линейно. Без лишних обстоятельств, без объяснений.
– И потому вы молчали теперь? – начала я.
– Да.
Я покачала головой.
– Нет. Не потому. Я понимаю.
Он чуть нахмурился.
– Понимаете?
– Потому что неизвестно, что это значит. Кто я в вашей судьбе. Зачем. Чем всё закончится. – Я слабо усмехнулась. – Признаться в таком – значит признать, что ваша жизнь каким-то образом связана с женщиной, появившейся из… небытия. Да ещё и неясно, к добру ли.
Он посмотрел на меня странно – слишком быстро согласился:
– Именно так.
Это поспешное согласие меня насторожило, но я не стала развивать мысль. Вместо этого спросила:
– А раньше? До того ритуала. Вы чувствовали что-нибудь подобное?
Он чуть расслабился – эта тема явно была ему проще.
– Да. Но слабее. Когда я был ребёнком, у нашей семьи был духовник. Он говорил моим родителям, что во мне есть… особая восприимчивость. Не болезнь, не фантазия – именно восприимчивость. Называл это тонкой материей. Он просил иногда отпускать меня в монастырь, где он служил. Когда я подрос, меня стали привозить туда на недели. Летом – на целые месяцы.
Я невольно представила: мальчик Матвей – с детской открытостью, смеющийся, светло-рыженький, славный.
– И как вы там жили?
Он впервые за весь разговор слегка улыбнулся – и эта улыбка сделала его вдруг моложе, почти тем самым мальчиком.
– Как попало. Признаться, я так и не понял системы моего нахождения там. Часть времени – как обычный деревенский мальчишка. Я подружился с ребятами из ближнего селения: мы бегали в лес, ловили рыбу в речке, лазили по оврагам. Возвращался к монахам оборванный, в грязи, с коленями, сбитыми до крови.
– Трудно представить, – тихо улыбнулась я.
– Мне тоже теперь, – ответил он. – Но тогда это было так обычно. Гораздо веселее, чем в городе. А иногда мне велели не покидать монастыря.
– Монахи?
– Да. Отец Филарет и ещё двое старцев. Они учили меня… тишине. Это, пожалуй, самое точное слово. Меня заставляли часами сидеть в келье без движения. Следить за дыханием. Повторять короткие молитвы, пока мысли не стихнут. Иногда – смотреть на огонь лампады, не моргая. Иногда – вслушиваться в звуки ночи.
Я слушала, почти не дыша. Передо мной возникала странная картина: ребёнок, которого тренируют, настраивают как… какой-то инструмент.
– Они говорили, – продолжил Матвей, – что моё сознание может выходить за обычные пределы. Что если не научить меня удерживать его, я могу… потеряться. Или сойти с ума. Потому меня учили якорям. Телесным ощущениям, молитве, внутреннему вниманию. Позже… появились первые видения. Короткие. Несвязные. Чужие лица, места, которые я никогда не видел. Я считал это просто странностями. Пока не увидел вас.
Он сказал это так спокойно, что от этого стало ещё тревожнее.
Я помолчала, переваривая услышанное. Затем спросила:
– Отец Филарет… долго пробудет здесь?
– Вероятно, несколько дней. Монахи сейчас совершают службы в том доме. Читают очистительные молитвы, освящают комнаты, где происходили ритуалы. – Он посмотрел на меня внимательнее. – Вы хотели бы поговорить с ним?
– Да. – Ответ вышел быстрее, чем я успела подумать. – Мне кажется… мне это нужно.
Он кивнул, будто ожидал.
– Мы можем поехать туда сейчас, если вам угодно. Они ещё не закончили, вероятно будут читать всю ночь.
Я прислушалась к себе – и поняла: нужно ехать, иначе не усну.
– Да, – сказала я. – Сейчас.
Он встал, помог мне подняться – его рука на мгновение коснулась моего локтя, и от этого прикосновения по телу прошла тихая дрожь, совсем не похожая на страх. Я не поняла – мои это были ощущения или я своим сенсором уловила чувство Матвея.
Мы молча прошли в переднюю. Через несколько минут уже были в экипаже. Лошади тронулись, колёса мягко зашуршали по ночной мостовой. За окнами тянулся тёмный город – редкие фонари, чёрные силуэты домов. Я сидела напротив Матвея, и между нами снова было то же пространство – но уже наполненное сказанным.
– Вы не боитесь возвращаться туда? – тихо спросил он.
Я покачала головой.
– Всё позади. Если и боюсь, то не этого дома.
Он долго смотрел на меня, потом едва заметно кивнул.
Экипаж свернул в знакомый переулок. Впереди, за поворотом, уже должен был показаться тот самый дом – тёмный, проклятый, но теперь окружённый молитвой.
В холле было тепло и тесно от воскового духа. Свечи горели всюду – на подоконниках, на узкой лавке, перед иконами – их привезли сюда очень много; огоньки колыхались от каждого движения воздуха, и по стенам шли мягкие золотые тени. Где-то рядом тихо постукивало кадило, и в дымке ладана плавали приглушённые голоса монахов – они читали, перебирая чётки, и шёпот молитвы ложился на дом, как ровный покров.
Мы с Матвеем остановились у порога тесной комнатки консьержа. Отец Филарет поднялся мне навстречу, благословил, и я, кланяясь, коснулась губами его руки. Всё произошло так просто и привычно. Я уже много раз приходила к нему за нужными словами.
Матвей задержался лишь на мгновение.
– Я буду неподалёку, – сказал он негромко. – Позвольте оставить вас.
Я кивнула, и он, поклонившись старцу, вышел, прикрыв за собой дверь. Сразу стало тише. Только потрескивали свечи да слышны были глухие шаги по каменным плитам.
Отец Филарет указал мне на лавку у стены. Сам сел напротив, сложив на коленях сухие руки. Его лицо в свечном свете казалось почти прозрачным, а глаза смотрели глубоко и внимательно.
От этого взгляда мне стало неловко, будто он видел не только то, что я есть, но и то, чего сама о себе не знала.
– Тяжёл ли путь, что мне выпал? – спросила я наконец, стараясь говорить ровно. – Иногда мне кажется… будто мне это не по плечу.
Он медленно качнул головой.
– Путь твой не из лёгких. Не по девичьей доле тебе досталась эта сила в руках да перед глазами. Да кто из нас судьбу себе выбирает. Тебе выпало сражаться.
Я опустила взгляд на свои пальцы – они всё ещё помнили горячий камень, удушье, крики. Свеча рядом тихо зашипела, и горячая капля воска упала на стол.
– Значит, так и будет? – спросила я шёпотом. – Всё – борьба да кровь?
– Когда Господь восхощет даровать тебе подлинное счастье, Он Сам отведёт от тебя всё, что тебе не по сердцу и не ко спасению. Иные связи оборвутся, иные тропы исчезнут, и ты сперва подумаешь – потеря.
А это Он очищает тебе дорогу.
Слова его легли во мне больно – слишком близко к тому, о чём я старалась не думать.
– А если я не хочу отпускать? – вырвалось у меня. – Если боюсь остаться совсем одна?
Он посмотрел мягче.
– Научишься ты отпускать – не так, как рану рвут живьём,
а как снимают перевязь, что уже не нужна: тихо, осторожно, с облегчением. И даст тебе Господь мужество начинать заново – сколько бы раз ни пришлось.
Я провела ладонью по глазам. Запах ладана стал гуще – кто-то прошёл в коридоре с кадилом, и дым на мгновение заглянул в щель двери, потянув за собой сладкую горечь.
– Я знаю, что сильная, – сказала ему, почти оправдываясь. – Но бывает… будто всё внутри ломается. И тогда мне стыдно за эту слабость.
– Будут у тебя ночи, когда ты сильна, как камень, как пламя, и никакая нечисть не устоит. А будут и такие, когда меч тяжёл, раны ноют, и не хочется вставать с ложа.